Читаем без скачивания Злой - Леопольд Тирманд

За спиной Гальского владелец яркого галстука-«бабочки» стукнул надкусанным «камешком» по круглому донышку модной шляпы своего ближайшего соседа и внезапно стал проталкиваться вперёд.

Гальский топтался на месте, так как дама была высокой и заслоняла своей красиво причёсанной головой всё, что происходило.

— Ну погоди, — сказал один из монтёров, высокий плечистый человек в грубом прорезиненном плаще. — Уступи место, пан.

Троллейбус подъезжал к площади Малаховского. Оба юноши в беретах поднялись. Один из них обратился к слепым:

— Пожалуйста, садитесь.

Парень с приплюснутым носом оказался высоким и крепко скроенным. Он стоял возле пана в ушанке, перед монтёрами.

— Чего уставились? — спросил плечистый монтёр. В его голосе звучали нотки близкого скандала. — Нужно было сидеть, — добавил он. — Что таким, когда старые люди и инвалиды стоят?! Смотрит, как будто его обидели…

Минуту все молчали, потом высокий с приплюснутым носом сухо сказал:

— Правильно, всё правильно, — не сводя вызывающего взгляда с монтёра, который повысил голос:

— Да чего вы так смотрите? Видели его, какой страшный!

— Правильно, правильно, — повторил высокий, цедя слова, — что-то мне твоя морда, пан, не нравится.

Троллейбус подошёл к улице Ясной. Плотная толпа дрогнула, как наэлектризованная. Гальский двинулся вперёд, невежливо отстранив свою соседку. Он перехватил её удивлённый взгляд. За ним протиснулся молодой человек с «бабочкой».

— Ты, сморкач! — в голосе монтёра дрожала ярость, мощная шея его налилась кровью. — Я мог бы такого, как ты…

— Только, не басом, гражданин, только не басом, — с предостерегающе-издевательской ноткой в голосе напомнил парень с грубой челюстью.

Троллейбус остановился на Ясной, слепые вышли, тяжело вздыхая; соседи заботливо помогли им сойти с подножки, и троллейбус двинулся дальше.

— На что это похоже, — вмешался второй монтёр, — чтобы так нахально…

Троллейбус влился в поток движущихся машин и пешеходов, которые направлялись на перекрёсток улиц Кручей и Видок. По обе стороны тянулись длинные глубокие канавы, вырытые за оградительными барьерами мостовой. Внизу лежала тёмная перепутанная арматура канализационных труб и кабелей большого города. Толчея на перекрёстке, гудки, выкрики, проклятия шофёров, грохот грузовиков, шум толпы и пронзительные звуки мегафонов в Центральном универмаге — всё это остро контрастировало с напряжённой тишиной в троллейбусе.

Гальский отчаянно пробивался вперёд. «Чего мне надо? — лихорадочно думал он. — Не буду же я драться…» В то же время его словно толкала какая-то сила. Он чувствовал за собой судорожные усилия юноши с «бабочкой». Вдруг прозвучал короткий хриплый крик:

— Адась! В рыло его!

Высокий с приплюснутым носом молниеносно прищурился и, не замахнувшись, ударил плечистого монтёра по зубам. Одновременно низенький изо всей силы дёрнул пневматические выходные двери. Что-то глухо хрустнуло. Рот монтёра сразу же покраснел от крови.

— О Боже! — вскрикнула какая-то женщина. Машина закачалась от резкого толчка тормозов. Гальский просто оттолкнул даму в серой шляпке.

— Прошу пана… так нельзя… — сердито начала она. Но блеск её глаз явно означал: «Ты мне ужасно нравишься!»

Монтёр втянул голову в плечи, стараясь высвободить руки из путаницы электрических счётчиков, которые он держал внизу. Водитель высунулся в окно:

— Милиция!

Второй монтёр истерически кричал:

— Я тебе покажу, ты, негодник!

Высокий отклонил голову, взмахнул рукой и нанёс второй, очень сильный удар. Голова плечистого монтёра ударилась о край стального прута под крышей, глаза стали мутными, казалось, он теряет сознание. Кондукторша судорожно нажимала на звонок.

Гальскому не удалось обойти серую шляпку и злые тёмно-голубые глаза, в которых, однако, было молчаливое признание. Хулиганы в беретах выскочили из троллейбуса. Вместе с ними метнулась вниз какая-то тёмная фигура.

Потом Гальский потерял ориентацию. Инстинктивным движением врача он протянул через плечо элегантной дамы руку к монтёру и поддержал его голову; от виска через всю щёку тянулась набрякшая кроваво-синяя полоса; монтёр не падал, потому что его держала толпа.

«Рана может быть опасной», — подумал Гальский, и внезапный гнев на какую-то долю секунды заставил его забыть обо всём. Вибрирующие полосы задрожали в глазах. Он бросился к выходу, но дорогу преградил молодой человек с «бабочкой».

Позади себя Гальский услышал крики:

— Помогите! Спасите! Врача!

Гальский резко толкнул молодого человека и повис на подножке. Внизу зияла двухметровая яма, впереди была уличная толпа, которая росла на глазах. Там, в яме, на красных от ржавчины трубах, неподвижно лежали два человека в чёрных беретах. Их шеи и подбородки заливала кровь.

Размышлять было некогда. Гальский вскочил обратно в троллейбус и закричал:

— Прошу освободить место! Я врач!

Троллейбус быстро пустел. Гальский уложил монтёра на сиденье. Издалека уже доносился звук сирены скорой помощи. Монтёр через силу открыл мутные, будто масляные глаза. «Значит, дела не так уж плохи, — обрадовался Гальский. — Дядя здоровый и крепкий. А я уж опасался, что у него повреждена… — с минуту он думал, пытаясь подыскать подходящий латинский термин. — И надо же: какие-то миллиметры отделяли человека от того, чтобы из-за такой глупости — скандала в троллейбусе — остаться калекой на всю жизнь…»

Успокоившийся Гальский снова выскочил из троллейбуса. Яму заполнили люди, так что раненых уже не было видно. Гальский заметил в толпе белый халат врача скорой помощи и невольно усмехнулся. Потёр ладонью лоб и полез в карман за календариком.

«Среди бела дня, — подумал он, — в самом центре Варшавы. Такого ещё не бывало…» Он быстро провёл пальцем по страничкам карманного календаря, нажал на букву «К», раскрыл и поискал среди пяти номеров телефон, который ему оставил Колянко.

Внезапно Гальский поднял голову, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. На тротуаре, в первых рядах тесной толпы, стояла дама в серой шляпке. Заметив, что Гальский смотрит на неё, она отвернулась и, пробиваясь сквозь толпу, направилась к Иерусалимским Аллеям. Невольно и бездумно Гальский проводил взглядом её высокую статную фигуру в жемчужно-серой пелерине, с серебристо-серым мехом на воротнике. Утомлённой походкой зашёл он в Центральный универмаг и снял трубку телефона-автомата.

4

Нет в мире города, где снег так менял бы свой нрав и повадки, как в Варшаве. Нигде он не умеет так быстро и безнадёжно превращаться в грязное удручающее месиво, зато нигде и не падает так восхитительно, как в этом городе. Снег сыплется мягко и без шелеста, укрывает всё пушистой белизной, которая переливается ночью синеватыми отблесками на крышах и в скверах, пробуждая тоску по ушедшему детству.

В тот мартовский вечер снег падал вокруг киоска Юлиуша Калодонта, словно в сказках Андерсена, — беззвучно, густо и успокаивающе. Было позднее время, и пан Юлиуш Калодонт тщательно паковал свой печатный товар, прежде чем предаться заслуженному отдыху при мягком свете домашней лампы. Он старательно складывал «Проблемы» и «Пшняцюлки», с чувством насвистывая «Лети, пташка, высоко…», и одновременно размышлял о том, какая это чисто польская песенка. Поэтому большой камень, неожиданно разбивший переднее стекло киоска, явился для старика ошеломляющей неожиданностью. Камень пролетел всего в нескольких миллиметрах от головы Калодонта, со звоном разбил неоновую лампу, и киоск окутала полная темнота.

В первую секунду пан Калодонт сощурился, зажмурил глаза. И в самом деле, внезапный переход из приятной атмосферы репертуара хора «Мазовше» к суровым переживаниям человека, окружённого врагами в средневековой крепости, вполне оправдывал такую минутную растерянность.

Калодонт сразу же опомнился, быстро выдвинул нижний ящичек и полез туда. Но тут же он ещё сильнее сощурился и крепче зажмурил глаза. Рядом с киоском раздался ужасающий крик истязаемого человека, потом пронзительный стон, словно кому-то ломали руки и ноги, а затем — быстрый панический топот, не заглушаемый даже пушистым ковром только что выпавшего снега.

Как долго старик сидел в той же позе — сказать трудно. Немного уверенности придала ему полная тишина вокруг. Калодонт поправил фуражку и осторожно высунул голову в разбитое оконце. Улица была безлюдна. Мягко падал снег, по площади Трёх Крестов торопливо шагали запоздалые прохожие.

Старик на минуту присел, держась рукой за сердце, которое никак не могло успокоиться. Внезапно он содрогнулся. Возле киоска стояла какая-то фигура. Не видно было ни лица, ни очертаний силуэта; нельзя было понять — высокая это фигура или низенькая. И хотя нервы Юлиуша Калодонта совсем расстроились, остатки здравого смысла подсказали ему, что неизвестный стал между ним и фонарём так ловко, что заслонил и без того скупой свет. Это был, правда, короткий проблеск сознания в мыслях Юлиуша Калодонта. Через минуту со стороны невыразительной фигуры донеслось: