Читаем без скачивания Мигель Маньяра - Милош Оскар

ДОН МИГЕЛЬ

Вы любите цветы, Д жиро лама? Но я никогда не видел их ни в ваших волосах, ни в вашем уборе.

ДЖИРОЛАМА

Это оттого, что мне не нравятся девушки, которые делают из цветов украшения, как из шелка или из кружева, или из разноцветных перьев. Я никогда не украшаю цветами волосы (слава Богу, они вполне хороши и без этого!). Цветы это живые существа, и надо дать им жить и вдыхать солнечный и лунный воздух. Я никогда не рву цветы. В мире, где мы живем, можно очень сильно любить, не желая тотчас убить предмет своей прекрасной любви или заточить его в стакан, или же (как поступают с птицей) в клетку, где вода утрачивает вкус воды, а спелое зерно — вкус зерна.

ДОН МИГЕЛЬ

Действительно ли, все в вас мед и роса, и бальзам нежности, Джиролама? И в вашем сердце нет темного места? Вы никогда не гневаетесь?

ДЖИРОЛАМА

Да нет же, нет!

Я сержусь даже на цветы, которые я так люблю, из‑за их латинских названий — их так трудно запомнить и они мне стоили многих упреков от нашего аббата, который, мало того, что прекрасный геометр, еще и занимается ботаникой, к моему великому неудовольствию.

Вы только что сказали, что моя жизнь уныла: я вовсе не разделяю этого мнения. У меня есть дом, сад, ежедневные уроки, бедные. В Севилье очень много бедных людей. Мне некогда скучать. К тому же, у меня есть книги. Я читаю моему отцу. Я много прочитала. Я знаю пчти всех наших поэтов; а недавно мы нашли Приключения прославленного рыцаря Ламанческого. Мой отец и аббат сильно смеялись, а мне хотелось плакать. Как прекрасны книги, заставляющие нас одновременно смеяться и плакать!

Но я, наверно, злоупотребляю вашим терпением, дон Мигель, должно быть, я кажусь вам легкомысленной и болтливой. Вы, как будто, несколько удивлены видеть меня такой счастливой. Не упрекайте меня за этот покой души и сердца: я не забываю ни об одной из моих обязанностей.

ДОН МИГЕЛЬ

Ведь я сам, Джиролама, попросил вас рассказать мне историю вашей дорогой жизни. О нежная жизнь, о прекрасный и грустный цветок! Не отнимайте вашей руки: оставьте ее на моем сердце. Если бы биение моего сердца могло вам рассказать, Джиролама, то, что я не осмеливаюсь доверить моему голосу. Мне столько нужно сказать вам! Я так изменился со дня нашей встречи. Это было в церкви Каридад, вы помните? накануне Вербного воскресенья, перед моим отъездом в Мадрид; и в тот же вечер дон Фернан, старый приятель вашего отца, почти насильно привел меня в этот дом, внушавший мне страх. Ведь вы знаете мою жизнь, вы знаете то из моей жизни, что можно открыть молодой девушке, и этого достаточно, увы, даже слишком, Джиролама.

ДЖИРОЛАМА

Я говорила с доном Фернаном — я, наверно, не должна была бы признаваться вам в этом — я говорила с доном Фернаном о вас.

Я уже не ребенок и нахожу, что нет ничего дороже откровенности. И дон Фернан рассказал мне о вас. Вы же знаете, каков он, наш старый друг дон Фернан; он любит подшутить, но он добрый. Он начал было смеяться надо мной (он знал меня еще ребенком), потом внезапно он изменил тон и выражение лица. И он рассказал мне о вас.

ДОН МИГЕЛЬ

Увы, Джиролама! Пусть не найдется средства для исцеления этой печали сердца! Что сделано, то сделано. Такова наша жизнь: что совершено, то совершено.

ДЖИРОЛАМА

Я совсем не разделяю этот взгляд на вещи. Я не вижу ничего такого ужасного в этом. Я знаю, что вы скверный человек, дон Мигель, что вы заставили проливать слезы многих прекрасных дам. Но все эти женщины знали, что делают плохо, любя вас и даже разрешая вам любить их. Ибо ни одна из них не получила от вас клятвы, великой клятвы навек, дон Мигель; ибо ни одна из них не получила от вас кольца, кольца, невеки соединяющего одну душу с другой, дон Мигель. Ах, все они, все прекрасно знали, что делали!

ДОН МИГЕЛЬ

Молчите! Ваш голос пугает меня, Джиролама! Это как если бы летний луч внезапно проник в место, скрытое пологом ночи, наполненное ползучими формами, видениями, навеянными болезнью сумерек. Я видел однажды сестру из монастыря Милосердия, которая отправилась совсем одна в красное узилище казненных. Так проникает ваш голос, ужасный в своей невинности, так проникает ваш голос, Джиролама, в мое злое сердце.

ДЖИРОЛАМА

Это оттого, что вы принимаете меня за маленькую глупышку; это оттого, что вы плохо меня знаете, дон Мигель. А еще потому, что я мала ростом и слаба; я уверена, что вас охватывает великая жалость ко мне, что вы боитесь сломать мне крыло или лапку. Но я разрешаю вам свободно говорить со мной. Я не боюсь вас. Что‑то в моем сердце говорит мне, что я ваша сестра. Я не боюсь ловить на себе ваши взгляды. Нет, Мигель, я не боюсь ваших взглядов. Я хорошо знаю, что порой вы украдкой смотрите на меня, как смотрят на зверька, которого хотелось бы поймать, и это всегда смешит меня, когда я об этом думаю. Вы говорите, что женщина слаба; я думаю, что все мужчины говорят это, потому что так говорит мой отец, так говорит аббат, и дон Фернан. Да и книги говорят то же. И в самом деле, женщина слаба, но как птица небесная и как полевая мышь: захочешь, но не поймаешь! И они прекрасно знают, что делают; и они позволяют овладеть собой, только когда Бога нет более в их сердце и когда они уже не стоят того, чтобы ими овладевали. Я очень хорошо знаю то, о чем говорю и что делаю: если бы было иначе, разве пришла бы я сюда, совсем одна? Я очень хотела, чтобы вы узнали меня, дон Мигель. Ибо что касается вас, я вас знаю. Три месяца прошло со дня нашей встречи (в церкви Милосердия, дон Мигель); и, несомненно, вы не были тем, кем вы являетесь сейчас.

ДОН МИГЕЛЬ

Да, вы правы, Джиролама; я уже не тот, что был прежде. Я стал лучше видеть: а ведь я не был слепым; Но, наверно, мне не хватало света; ибо света извне недостаточно; не он освещает нашу жизнь. Вы зажгли светильник в моем сердце; и вот, я словно больной, засыпающий во мраке с огнем лихорадки, пылающим на лбу, и ледяным одиночеством в сердце, который внезапно пробуждается в прекрасной комнате, где все вокруг купается в спокойной музыке света. И вот, перед ним друг, которого он оплакивал долгие годы, друг, вернувшийся из заморских далей, улыбается ему глазами, более спокойными, более мудрыми, чем прежде. Тут же и вся семья: убеленные сединами старики и дети, облаченные в цвет спелой пшеницы, и толстый старый пес, с большими глазами, светящимися нежными смехом и широко раскрытой, радостно урчащей пастью, приветствующий человека, который спасся от потопа тьмы! Вот каким умиротворенным вы сделали мое сердце, Джиролама. Спасибо, огромное спасибо вам, Джиролама! О нежная моя сестра! Ведь вы только что сказали, что вы моя сестра?

ДЖИРОЛАМА

Вы человек, спасшийся от потопа тьмы, и вы еще слабы, бледны и растеряны, и вам нужна сестра, которая бы думала за вас, говорила за вас и поддерживала бы вас на вашем пути, и молила бы Бога за вас. Ведь вы же человек, спасшийся из морской пучины? Тогда я несомненно ваша сестра.

ДОН МИГЕЛЬ

Но если вы в самом деле моя нежная сестра, Джиролама, если вы действительно моя нежная сестра… — нет, я не могу продолжать, мой голос это уже не мой голос, мое сердце уже более не мое сердце, моя жизнь уже более не моя жизнь… Джиролама, Джиролама, дайте мне вашу слабую руку, вашу дорогую руку друга, сестры, святой супруги!

ДЖИРОЛАМА

Вы говорите с ребенком или с женщиной? Берегитесь, дон Мигель, вас слышит небо.

ДОН МИГЕЛЬ

Я говорю с женщиной под ясным небом моей радости, под небом, раскинувшимся над нашими головами, словно благоухающий покров. Я с вами говорю, Джиролама! с большой, действительно столь большой, что вы внушаете мне страх. Что я сделал с моей жизнью, что я сделал с моим сердцем? Отчего же я не знал раньше, что у меня добрая душа! Вы простите меня?

ДЖИРОЛАМА Я должна вас простить. Поднимитесь же.

ДОН МИГЕЛЬ

А ваша рука?