Затем — бездна системного кризиса, Гайдар и свободные цены. Это уже совершенно новая история, которую, однако, А.П. Паршев тоже видит исключительно оригинально. Интерпретируя политику «дебильных мальчиков», как он остроумно именует реформаторов, он искренне недоумевает, зачем они, отпустив цены, одновременно включили печатный станок. Ну, идиоты, что с них возьмешь. Тоже своего рода Штюбинги со своей щетиной против умного и дальновидного советского чекиста.
Прелесть, что за человек. Как и положено совку, он уверен, что все на свете устроено просто. Кто наверху, тот и командует безраздельно. Стало быть, деньги печатали эти дебилы в розовых штанах. Кто ж еще?! Невдомек ему, бедняге, что существовал Центробанк, не подчинявшийся правительству и суверенно отвечавший за рублевую и кредитную политику. Командовал Центробанком советский банкир Геращенко, который верил, что все беды нашей экономики от недостатка денег. В этой советской вере он опирался на интересы «красных директоров», контролировавших Верховный Совет и первыми получавших доступ к свежей ликвидности. Эта группа товарищей и снимала пенки, приобретая что необходимо, обналичивая и конвертируя, пока новая порция дензнаков еще не успела обесцениться. А потом, выплатив зарплаты и т. п., пускала средства на массовый рынок. Где эти горячие рубли уже не сметали с прилавков все подряд, как было в СССР, но загоняли цены на небеса. Рост был 20–25 % в месяц. Гиперинфляция. Это лучше, чем повальный дефицит, но несравненно хуже нормальной валютной политики ответственного государства.
Гайдару много чего можно вменить. Но деньги, пардон, печатал тов. Геращенко — его последовательный политический противник, матерый советский управленец и ставленник Верховного Совета. Эту маленькую разницу Паршев мог бы и понимать. Если бы осознавал действительность мозгом, а не патриотическим чутьем.
И опять: какой, к черту, климат. Чистой воды политика. Либо советская политика деревянного рубля, ориентированного на интересы государственного аппарата, выросшего из слесарей с маузерами; либо буржуазная политика твердой валюты, ориентированной на интересы рынка, потребителя и экономики. Начало 90-х — мутный и мучительный период, когда обе политики действовали одновременно. И только после позорного Кириенковского дефолта (кстати, первого, честно названного дефолтом и повлекшего за собой отставку провинившегося правительства) рецидивы совковых финансовых игр окончательно прекратились. С тех пор в России и идет рост.
Нынешняя ментальная ситуация томительно напоминает конец НЭПа, когда жизнь и экономика после душегубских экспериментов тоже начинала понемногу приходить в себя. Самое время для застоявшихся патриотов с маузерами опять перехватить управление. Благо появилось, чем командовать и что отбирать. Если они как следует укрепятся во власти, твердая валюта, как во времена Сталина, кинется искать спасения за бугор, а в России резко испортится климат. Вместе с валютой утекут конкурентоспособные люди, фирмы, создающие рабочие места и придающие осмысленность денежной массе. Останутся голодные вооруженные совки с инфляцией, тупой пропагандой, изоляцией от всего конкурентоспособного мира и торговлей природными ресурсами. Как в Венесуэле. С необратимыми последствиями для народа, территории и государства.
И Паршев с чувством глубокого удовлетворения скажет: а ведь я предупреждал! В том-то и дело. К подобным предупреждениям надо относиться крайне серьезно. Если люди с осиновым колом в башке и маузером в руке приберут все рычаги управления — стране полный и окончательный кирдык. Феноменология совкового духа — ключевой вопрос для выживания России. Не надо жалеть времени на его изучение. Совок так же неисчерпаем, как и атом. И так же опасен.
Впрочем, против него есть совершенно секретное оружие: в третьем-четвертом поколении слесари с маузерами все-таки доросли до того, чтобы попытаться самим стать капиталистами. Чекисты во власти внешне изображают себя бескорыстными народниками и государственниками а-ля Паршев, а внутри — те еще акулы капитализма. Для них переход на деревянную валюту означает крушение нажитых непосильным трудом миллиардов. Этот довод работает посильнее любой словесной логики. Так что полного возрождения совка можно не опасаться.
А вот торможения, отставания и изоляции, связанных с истреблением конкуренции и защитой монопольных прав микродиктаторов, облепивших сырьевую трубу, опасаться есть все основания. Несложно предвидеть, что идейным обоснованием для такой консервации привилегий послужит более или менее модифицированная версия наивного паршевского патриотизма.
И черт его знает, как далеко зайдет это отставание и каким кризисом оно кончится.
К тому же остается масса по-человечески интересных проблем. Ладно, рубли в СССР были деревянные, а на потребительские товары всегда был дефицит. Но ведь экономика-то работала! Она же что-то производила! Заводы дымили, чугуна и стали была прорва, в войне мы победили, а потом вдруг раз — и глубоко в ауте. Что-то здесь не так. То ли действительно климат гадит, то ли и впрямь мировой заговор…
Помоги, товарищ Паршев!
Разберемся в следующих сюжетах.
Паршев и талоны
Особенностью советского мышления является умение глубоко разбирать то, чего нет, аккуратно обходя то, что на самом деле есть. Тонны бумаги были отданы рассуждениям про «общенародную собственность», «закон удовлетворения возрастающих духовных и материальных потребностей», «опережающий рост производительности труда» и пр. Какая, прости Господи, «общенародная», если еще в 1781 году С. Е. Десницкий впервые на русском языке ясно прописал, что понятие собственности определяется тремя правами: правом употреблять свою вещь по произволению, правом взыскивать свою вещь по закону и правом отчуждать/завещать свою вещь кому кто хочет. Что, кроме грошовой зарплаты, советский человек мог употреблять по произволению, завещать и отчуждать — ума не приложу. Даже крыша над головой была казенная. В случае неправедного поведения ее могли отобрать, по произволению лишив прописки.
Сказали бы честно — «государственная собственность». Это ближе к делу. Однако, как некстати обронил Карл Маркс, «государство — частная собственность бюрократии», а отсюда и до понимания истинной роли партийно-хозяйственной номенклатуры недалеко. А это самая главная тайна политэкономии социализма. Так что говорить было дозволено лишь про «общенародную». Неявно подразумевая, что Народ и Государство как бы едины. Что, конечно, не так: народ последние сто лет примерно один и тот же, а государственных устройств мы пережили целых три: монархия, Союз социалистических республик, капиталистическая Российская Федерация. И каждое из них претендовало на эксклюзивную интимную близость с народом. Государства — они такие.
Привычка фантазировать про народность правящего госрежима вместо честного разбора действительности впиталась в плоть средне-советского ученого патриота так глубоко, что он уже не способен различать пропаганду и факт. Всю свою историю СССР существовал в условиях более или менее явного нормирования потребительских благ. Однако ни одной научной книжки о роли карточек и талонов в социалистической экономике найти не удается. Явления как бы нет — в теории. Хотя оно еще как есть — на практике.
Случай тяжелый, но характерный.
Если мы хотим разобраться, как на самом деле устроена страна, необходимо выкинуть из головы весь советский вздор и вернуться к азам, еще не обезображенным научным агитпропом. Для начала хотя бы восстановить приоритет эмпирики перед интерпретацией. «Сначала дайте мне факт — говорил Марк Твен, — а потом можете делать с ним все что угодно». Зрелое марксистско-ленинское обществоведение устроено прямо противоположным образом: факты прячет, а «все что угодно» представляет как аксиому. Сегодня эта установка трещит по швам от столкновения с действительностью. Такие люди, как А. П. Паршев, прилагают титанические усилия, чтобы совместить новый уровень осознания фактов со старой верой. В принципе, это все равно ведет к ее крушению, только более извилистым путем. Но наблюдать за процессом очень полезно: узнаешь много нового про нашу постсоветскую ментальность и систему приоритетов.
В самом деле: 8-10 миллионов умерших с голоду во время коллективизации — разве это кризис? Нет, конечно. У нас не бывает кризисов. Вот в США, там действительно кризис: каждый пятый американский школьник, по признанию самих же американских политиков, во время депрессии 30-х годов ложился спать голодным. Ужас. А тем временем циничные воротилы с Уолл-Стрит бульдозерами давили апельсины, чтобы удержать высокие цены. Понятное любому советскому человеку дело: отсутствие централизованного планирования приводит к кризису перепроизводства. Что в советской экономике невозможно. Правда, в ней имеет место хронический кризис недопроизводства, но нашей науке ничего об этом неизвестно. Поэтому народ живет счастливо, гордясь историческими преимуществами и достижениями.
