Второе чувство было гораздо сильнее первого. Керенский хорошо знал, кто такой Савинков, и противопоставлять его себе было глупо. Этому человеку ничего не стоило послать убийц к любому деятелю, мотивируя это высшей справедливостью. Да и не дрогнула бы у Савинкова рука лично пристрелить любого, кто ему мешал. Савинков любил смерть, он ею бравировал и не боялся. Будь он рождён в двадцать первом веке, то, скорее всего, стал бы готом, а может быть, снова террористом.
Керенский так не мог, несмотря на спрятанный на груди револьвер. Одно дело — отдавать приказ, осознавая его последствия, и совсем другое дело — совершать это лично. Керенского передёрнуло от пронесшихся мыслей. Хорошо, что он успел отправить за границу супругу с детьми. Свой моральный долг перед предшественником он выполнил полностью, теперь нужно позаботиться и о себе.
Поколебавшись ещё несколько мгновений, Керенский нашёл в себе силы подавить глупую эйфорию. Кто он сейчас? Калиф на час или человек момента? Да, в сущности, пока ещё никто, и он это хорошо понимал. Здоровый прагматизм всё больше брал верх над наивным самолюбованием.
Как уже бывало не раз, сейчас нужно перетерпеть и затаиться. Набраться сил и, совершив несколько рокировок, взять вверх над всеми. Получилось же это у прежнего Керенского, почему тогда не получится у него? Вот только плодами этой победы надо было воспользоваться, а не оставлять их гнить на поле революции и складах власти.
Всё решив для себя и нацепив на лицо дежурную американскую улыбку, министр юстиции стал пробиваться в первые ряды, на ходу расталкивая восторженных встречающих и своих революционных коллег из всех левых партий. Узнавая, толпа расступалась перед ним, давая возможность пройти.
Возле прибывшего вагона стоял господин Чернов и слащаво улыбался встречающим. Рядом с ним стоял Председатель Петроградского бюро эсеров Абрам Гоц и что-то горячо рассказывал. Гоц был типичным евреем, самой что ни есть еврейской наружности. Это подчёркивала его классическая чёрная борода, круглые очки почтенного раввина и, особенно, широкополая тёмная шляпа. Для общей картины не хватало только обязательных для ортодоксальных евреев пейсов. Но это было уже лишнее.
Керенский приблизился к разговаривающим вплотную. Формально он не состоял в партии эсеров, а был «трудовиком» (не путать со школой). То есть лидером народнической трудовой группы, связанной с эсерами. Эта близость к эсерам гарантировала ему партийную поддержку в борьбе за умы и сердца трудового электората.
— Рад вас видеть в России, любезный Виктор Михайлович! — обратился Керенский к Чернову.
Тот, до этого не обращавший никакого внимания на Керенского, вместе с Гоцом обернулся с несколько удивлённым видом.
— А! Я слышал о вас, — обмерив подошедшего оценивающим взглядом, произнёс Чернов. — Рад, что вы рады меня видеть. Если всё, что я слышал в поезде и от моих соратников, — и Чернов кивнул на Гоца, — правда… То вы весьма серьёзно воспользовались представившейся вам возможностью. Это забавно. Но теперь прибыли настоящие лидеры, и мы снимем с вас непосильный груз двоевластия.
Керенский сначала опешил, а потом разозлился, глядя на обоих … нехороших людей, простите русского «крестьянина» и кошерного революционера-боевика. Но вступать в перепалку с ними было глупо.
— Весьма рад вашей оценке. Возможно, вы после общения со мной сможете переменить своё мнение.
— Да-да, — отмахиваясь от него, как от мухи, сказал Чернов. — Мы с вами ещё встретимся, и состав будет более широким, чем сейчас. Но я занят, дико занят! — и он принялся улыбаться ещё кому-то, напоследок одарив Керенского мерзкой полупрезрительной улыбочкой.
«Скот тупой», — про себя подумал Керенский и отошёл от них, быстро проходя через толпу встречающих. Его узнавали, здороваясь, расступались перед ним и сразу же забывали, как только он проходил дальше.
Что же, тем лучше. Первый раунд с коллегами закончился вничью. Но не все фигуры появились на шахматной доске. А потому, второй раунд будет тяжелее первого.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Широко шагая к выходу из вокзала, Керенский задумался, не обращая внимания ни на людей, ни на погоду, ни на ждущего его шофёра с адъютантом. Очнувшись от невеселых дум, он вскочил в автомобиль и дал отмашку.
— Домой!
— В Мариинский?
— Да, там теперь мой дом! — даже не играя, ответил Керенский (реальный факт).
Жена с детьми уехала. Квартира была пуста и неуютна. Да и он всерьёз стал опасаться за свою жизнь. А в министерстве ему было и проще, и лучше жить. И теперь свой кабинет он называл «домом», вызывая у своих подчинённых противоречивые чувства. Одни недоумевали по этому поводу, другие уважали. Ему же было наплевать как на тех, так и на других. Зато всё рядом: и деньги, и власть.
Сегодня было уже восьмое апреля. Время шло, время летело. За предыдущие дни он сделал очень много, или думал, что очень много. Но не всё зависело от него.
Шестого апреля пришлось участвовать в похоронах жертв революции. В них принимало участие всё руководство Временного правительства и все члены Петросовета. Люди стояли мрачные и хмурые. Может, кто-то и притворялся, но Керенскому было тоже грустно. На Марсовом поле с почестями похоронили пару десятков человек, а сколько их осталось лежать в канавах и в Неве, сосчитать было невозможно. Но это же не жертвы революции, их не надо считать. Пусть гниют в воде или в наскоро вырытых могилах.
Похоронные мероприятия были грандиозными. В одной только манифестации приняло участие до миллиона человек, включая весь Петроградский гарнизон.
Это было даже не скорбное провожание убитых, а торжество победившей революции. Кто-то этого не ожидал, кто-то об этом мечтал всю жизнь, но большинство людей были растеряны. Рухнул знакомый миропорядок, рухнуло всё, что до этого казалось привычным и незыблемым, а что они получили взамен — непонятно.
Потом начался митинг, но Керенский не стал на нём говорить революционную речь. Слишком много было желающих это сделать, и его слова на фоне всех остальных были бы сильно смазаны и обыденны. Достаточно было и того, что, подойдя к братской могиле, он застыл возле неё, и, как и Гучков до него, опустился на колени.
Грязная жижа, из перемешенной со снегом земли, мгновенно просочилась сквозь пальто и брюки, охолодив ноги мертвенным холодом. Сердце ёкнуло под взглядом многотысячной толпы. От него ждали слов, молитвы, ещё что-нибудь! Но вместо всего этого он внезапно закрыл лицо руками и зарыдал навзрыд, вспомнив, как попал в этот мир, и как ему сейчас было одиноко.
Он рыдал словно ребенок, взахлёб, не стыдясь своих слёз, потому как сейчас они были более, чем уместны. Можно даже сказать, что необходимы. Его плечи пошли мелкой дрожью, сотрясаемые бурными рыданиями. И толпа людей, собравшихся на похоронный митинг, оценила это.
Со всех сторон послышались изумлённые вздохи и сочувствующие реплики. Женщины, увидев такое явное проявление чувств, тоже зарыдали, судорожно всхлипывая и прижимая к глазам обрывки материи, платочки или просто полу своей юбки и платья. Мужчины сгорбившись, смотрели в землю, скрывая чувства или украдкой вытирая редкую скупую слезу. Все стали словно одна большая семья, охваченная единым горем.
В общем-то, не произнеся даже единого слова, он смог многое сказать. Интуитивное понимание момента подсказало самое правильное решение, дав ему ещё один козырь против своих конкурентов.
Толпа собравшихся на траурный митинг людей зашелестела разными голосами.
— Кто это?
— Керенский! Керенский! — еле слышно понеслось со всех сторон.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Смотри, как переживает, как убивается человек. Горе народное ему к сердцу пришлось. Ну, за таким можно как за каменной стеной. Свой человек, свой в доску. До гробовой доски, что называется. Да…. Вот дела!
Выплакав все слёзы, Керенский одним скомканным движением шапки вытер влагу, выполнившую своё предназначение и, вроде как, ничего не видя перед собой, подошёл к членам Петросовета, изумлённо косившимся на него. Слегка подвинув Чхеидзе, он застыл соляным столбом, терпеливо дожидаясь окончания церемонии и последующего за ним митинга.
