Читаем без скачивания Тень Жар-птицы - Лариса Исарова

Первый звонок, второй. Никто не двинулся с места.

Появилась с улицы Оса, и Кирюша объяснила ей, как мы возмутились, узнав, что Наталья Георгиевна разрешила десятиклассникам являться без сменки.

— Представляешь, тут не упросишь сделать газету, а этот плакат Ланщиков и Глинская за десять минут наляпали. Из-под земли и бумагу добыли и фломастеры…

Потом опять повернулась к нам и дрожащим голосом сказала:

— Последний раз предлагаю — не хулиганьте! Слышите, пожалеете.

Отчаянно махнув рукой, она убежала на свои уроки, а Оса присела на скамейку, не говоря ни слова. Точно так и надо: мы поем, а она о чем-то размышляет…

Митька заорал:

— Давайте здесь заниматься!

— А что! Тепло, светло и не дует. — Ланщиков разлегся, вроде на пляже, подложив под голову портфель.

Опоздавшая Варька налетела на всех, как самум.

— Бессовестные! Вы же Киру Викторовну подводите! Мы вопили осипшими голосами, а Стрепетов попытался спрятаться за меня. Он ее побаивался.

— Пока не уравняют в правах с десятиклассниками, на уроки не пойдем. — Мамедов знал, что мать не даст его в обиду. Таис Московскую уважала даже Наталья Георгиевна.

— Бараны, настоящие бараны! — кипела Варька, никто с места не встал, хотя становилось скучновато. Уроки уже давно шли. Обидно, когда никто не реагирует, не переживает. Все удовольствие пропадает, а Оса нас нарочно не уговаривала.

Но тут на лестнице появилась Наталья Георгиевна. Она умудрялась выглядеть всегда, точно памятник самой себе, хотя была очень маленькой. Может, потому что ступала тяжело, как Каменный гость?

— Безобразие! Хулиганство! Немедленно домой за сменкой…

Голос ее роскошно резонировал в пустом вестибюле, разносясь по всей школе. Именно этого нам не хватало для полноты счастья. Все мгновенно разлеглись в живописных позах. И тогда она напала на Осу.

— А вы что стоите? Кто этих идиотов должен вести в класс?!

— Урок мой, но вы же распорядились не пускать никого в класс без сменной обуви.

Наталья Георгиевна вздохнула.

— И вы им сочувствуете?

— Я не понимаю, почему вы десятиклассникам сделали послабление.

Завуч перебила ее:

— Как вы все-таки далеки от школьных будней, дорогая Марина Владимировна! Ведь десятиклассники — выпускники, взрослые люди, а эти скандалисты сейчас доказали, что они — типичный переходный возраст, стихийные, плохо управляемые, наглые…

С улицы вошла директор Зоя Ивановна и остановилась.

— Вот это да! Нарочно не придумаешь! Ее темное лицо с усиками было, как у мальчишки, да и стриглась она по-мужски.

— Почему десятиклассникам можно без сменки, — заныл Ланщиков… — Мы что, не люди, нас никто не уважает, с нами, как с баранами…

Зоя Ивановна сняла трубку, встряхнула волосами, усмехнулась.

— Люблю самокритику! Только вы не бараны, вы — жалкие ослы…

На нее никто не обиделся, да и раньше никогда не обижались, она как нормальный человек с нами говорила.

— Бараны ведь все делают, не рассуждая, а ослы еще обожают «митинговать», отстаивать свои права.

Мы начали подниматься, разминая ноги. Труднее всех было мне. Меня выпрямляли Митька и Олег Стрепетов в несколько приемов.

— Больше всего меня восхищает ваш комсорг Стрепетов. Как героически он борется за честь класса, как боится нарушить коллегиальность.

Стрепетов нахмурился, но промолчал.

— Короче, всласть поскандалили?! — Под взглядом Зон Ивановны поднялись самые упрямые, даже Джигитов. — А теперь в класс. Вокруг этой истории можно было бы раздуть хорошее ЧП, кое-кому испортить характеристику, особенно комсоргу, но вы же по дурости…

Зоя Ивановна ехидно усмехнулась.

— Сегодня я пушу вас в школу без сменной обуви, но за это после уроков вы помоете школьную лестницу и коридор возле своего класса.

— А десятиклассники… — начал Ланщиков, но Зоя Ивановна махнула на него рукой, точно выключила.

— Им исключений делать не будут, произошла ошибка, недоразумение…

Мы двинулись в класс и услышали, как Наталья Георгиевна сказала:

— Этого нельзя так оставлять, нам дорого обойдется…

— Все обойдется дешево, если вы не будете ничего раздувать, — устало сказала Зоя Ивановна, и это был последнее, что я слышал, замыкая уходивших вперед.

А после уроков, после дополнительного занятия, Оса вдруг прицепилась к Стрепетову. Я дописывал контрольную и понял, что она здорово на него разозлена.

— Значит, характера не хватило?

— Но я не мог, если все.

— Оправдание малодушия. Ветрова же смогла…

— То Ветрова…

Он стоял возле ее стола нахохленный, как куренок под дождем.

— Жаль, а я в вас верила…

— А теперь?

— Из таких получаются люди, которые плывут по течению, лишь бы не высовываться, быть как все…

Стрепетов сморщил лицо, точно собирался зареветь, это у него нервное.

Ему не повезло, именно его почему-то все прорабатывали за эту историю, даже Варька Ветрова. Мы пошли вместе домой, и она всячески показывала свое к нему презрение. Наконец Стрепетов сказал, что нельзя противопоставлять себя коллективу.

— Лучше быть — чего изволите? Ты вообще никому отказать не можешь, со всеми хочешь быть добреньким…

Я даже не успел вставить слово, они меня просто не замечали.

— Ты про отчет?

— Ну хорошо, Кирюша любит показуху, но кто тебя заставляет писать в отчете всякую дребедень?

— Если учителям это нужно… — Я никогда не думал, что Стрепетов может так жалобно говорить.

— Ты даже вписал идиотское «посещение» классом катка»…

— Скажешь, они не ходили?

— Кто? Моторин и Глинская? — Ветрова прямо шипела от злости. — Если бы ты был дураком или карьеристом…

Стрепетов опустил голову, словно подставил шею под удары…

— Варя! — В голосе его прозвучало прямо отчаяние, и я вдруг вспомнил, как на школьном вечере он стоял у стенки и смотрел в зал на крутящихся девчонок. И я сказал скорее себе, чем Стрепетову:

— Тихомирова нарасхват, а вот Варька скучает… Стрепетов явился в черном костюме, в рубашке с галстуком, но все равно выглядел как пятиклассник в отцовской одежде. И вдруг он ответил после нескольких минут молчания:

— Я бы пригласил, так не пойдет… Он говорил уныло, и мне стало смешно, тоже — девчонка, Варька Ветрова!

Но, оказывается, и у нее появился вздыхатель, кто бы мог подумать!

Я решил приглядеться к ней внимательнее. А вдруг что-то недопонял или недосмотрел? И еще — почему я только случайно узнал, что Митька с Глинской ходили на каток?? Конечно, Митька катается классно, он шутя мог на первый разряд вытянуть, но у него никогда времени на тренировки не хватало… Из-за его матери… Она спорт считает блажью и всегда «заболевала», когда ему на каток надо было идти. Ее больше его «коммерции» устраивали…

Но что у него общего с Антошкой? Сам меня предостерегал от нее, называл обезьянкой с длинным именем вместо хвоста. Да и она с ним долго не разговаривала из-за кроликов.

Раньше он на каток девчонок не брал.

Первый раз в жизни я был в роли без пяти минут жениха. А все Кирюша! Заставила меня одну нашу девицу навещать, она больше месяца болела.

Встретила меня ее мамаша, молодая, сама на девчонку похожая, провела к ней в комнату. Дорка Чернышева лежит зеленая, в ушах — сережки золотые. Единственная из всего класса, кто сережки носит. Мамаша стояла чирикать, чтобы мы поговорили, а она быстренько завтрак организует, и убежала, даже дверь прикрыла. Дорка на меня смотрит, молчит, я тоже. Мы с ней в школе и двух слов не сказали. Самая молчаливая из наших девчонок, учится толково, только часто болеет. У нее на постели всякие корни лежат, ветки, и я спрашиваю:

— Это что у тебя?

— Корни, — говорит и снова молчит.

— А зачем? — спрашиваю.

— Красивые, — говорит.

Тут я огляделся и вижу, что у нее вся комната в каких-то штуках из дерева. Здорово, особенно один дед с мешком за спиной. Согнутый, но веселый. И все честь по чести — борода, и колпак на голове.

— Гном, — говорит Дорка.

Еле-еле вытянул, что она все лето в лесу собирает корни, ветки, а зимой, просушив, из них свои композиции делает.

— И лето остается здесь, со мной. Слышишь, как пахнут ветки?

Она очень некрасивая, нос приплюснутый, губы толстые, а глаза маленькие, умные, как у слона, смотрит, вроде она старше меня.

Дал я ей все задания, от девчонок записки, а тут ее мамаша столик прикатила на колесиках, как в ресторане. Усадила меня возле ее постели и начала угощать всякими вкусностями. Я их и оценить не мог. Мне надо, чтобы я точно чувствовал, что ем, мясо, или рыбу, или картошку. А у них все перемешано, растерто вроде каш. Есть можно, но скучно.

Доркина мамаша стала говорить, что рада со мной познакомиться, что много наслышана, что заочно она почти всех мальчиков знает, а в доме у них только Саша Пушкин и Зоткин бывают, очень приличные юноши, главное, целеустремленные, кажется, и я целеустремленный. Дорочка рассказывала о моей геологии, она может мне помочь, у нее в геологическом институте дед работает, можно и девочек некоторых в гости приглашать, она нас будет и ужином обеспечивать, и танцевать мы сможем, она любит Дориных друзей, раньше, в другой школе, у них весь класс собирался, а вот мы мало коммуникабельные. Дора месяц болеет, а ее почти не навещают, только по телефону звонят, разве расстояние — помеха для дружбы, так товарищи не поступают, конечно, Дора способная, она не отстанет, но все-таки надо быть человечнее…