Но как ему, никому не известному офицеру, дойти до самого короля?
— Вот если бы там была ты… Подумать только, всего за два месяца до того ты ведь была при дворе! Король на все смотрел твоими глазами. Тебе достаточно было бы сказать лишь слово. Почему, ну почему ты исчезла, когда тебя занесло так высоко, к такой славе! Ах, Анжелика, если бы ты была там!
В отчаянии Дени кинулся к Альберу, чье положение в те дни было весьма основательным. Он мог обратиться и к иезуиту Реймону, но это бы потребовало еще больше времени, к тому же иезуиты, достигнув высокого положения, не любят подвергаться риску. А полковник сказал: до захода солнца. Во весь дух Дени помчался в Сен-Клу. Брат короля охотился, и его фаворит, естественно, был рядом… Дени поскакал догонять охотников. Альбера он нашел в полдень. Надо было убедить брата короля позволить своему приближенному отлучиться, что заняло еще какое-то время.
— Он, Альбер, знает, как браться за такие вещи. Умеет польстить, подластиться не хуже женщины. Я смотрел, как он строит глазки и потряхивает кружевными манжетами, и думал о Гонтране, сидящем в лесу у дерева. Ты знаешь, от него, от Альбера этого, меня немножко тошнит. Но он не трус, это так. Все, что можно сделать, он сделал. В Версале, куда мы примчались под вечер, он стучал во все двери. Обращался ко всем. Не боялся надоедать, умолял, хитрил, терпел грубые отповеди. Но приходилось пресмыкаться в приемных, ждать здесь, ждать там. А солнце уже опускалось… Наконец господин де Бриенн соблаговолил нас выслушать. Он на минутку вышел, потом вернулся, сказав, что, может быть, у нас есть шанс обратиться к королю, когда он будет выходить из кабинета, где принимает советников парижского парламента. Мы стали ждать вместе с другими придворными в Оружейной гостиной, куда выходит Большая галерея… Знаешь?
— Знаю.
Когда открылась дверь, и появился серьезный, величественный монарх, при виде его ропот смолк, головы склонились, платья присевших в реверансе дам зашуршали. И тут молодой Альбер бросился на колени и, смертельно побледнев, трагическим голосом воскликнул:
— Милосердия, сир, сжальтесь над братом моим Гонтраном де Сансе!
Взгляд короля тяжел. Он уже знает, кто эти юноши, и почему они оказались здесь на коленях. И все же звучит вопрос:
— Что он сделал?
Они опустили головы.
— Сир, он оказался среди тех, кто вчера взбунтовался и посеял тревогу в вашем дворце.
На лице короля появилась ироническая усмешка:
— Как, Сансе де Монтелу, один из отпрысков древнего дворянского рода, среди моих каменщиков? Что это, сказка или правда?
— Увы, сир, это правда. У нашего брата в голове бродили безумные мысли. Он хотел писать картины и, презрев гнев нашего отца, лишившего его наследства, сделался ремесленником.
— Странная причуда, нечего сказать.
— Наше семейство потеряло его из виду. Лишь в тот миг, когда его собрались повесить, мой брат Дени узнал его.
— И вы оказали противодействие королевскому приказу? — спросил король, повернувшись к офицеру.
— Сир.., это был мой брат!
На лице короля — ледяная суровость. Каждому понятно, что за призрак блуждает меж актеров этой драмы, чье имя никто не осмеливается произнести. У всех перед глазами невидимый, легкий силуэт гордой женщины, украшения Версаля, триумфаторши, бегство которой ввергло короля в столбняк и ранило его сердце. Он не может простить ни ей, ни им. Голос его звучит глухо:
— Господа, вы принадлежите к строптивому и высокомерному роду, и нам не доставляет удовольствия видеть ваше семейство в числе наших подданных. В жилах у вас течет кровь самовластных и преисполненных тщеславия сеньоров, многократно колебавших устои королевства. Вы из тех, кто слишком часто задается вопросом: стоит ли служить своему королю, и нередко решает, что не стоит. И нам известен тот, о чьем помиловании вы просите. Это опасное, нечестивое и жестокое существо. Он опустился до положения изгоя, чтобы успешнее побуждать простые души ко злу и беспорядкам. Мы осведомлялись о нем, но, узнав о его имени и происхождении, были поражены. Вы утверждаете, что это один из Сансе де Монтелу? Но чем он это доказал? Он служил в нашей армии? Заплатил ли он королевству налог кровью, что каждый дворянин считает своей почетной обязанностью? Нет, он предпочел шпаге кисть художника и долото ремесленника. Он попрал имя свое, замарал кровь своего рода, сойдясь с простолюдинами и предпочтя их людям своего круга. Ведь он объявил, что предпочитает дружбу каменщика расположению принца крови. Если бы мы убедились, что человек такой необъяснимой судьбы — больной, слабоумный, страдающий каким-то недугом, толкнувшим его к бродяжничеству и бесчинствам… Такое случается и в лучших семьях. Но нет… Мы слышали его речи… Мы пожелали его выслушать… Он показался нам умным, решительным, воодушевленным странной ненавистью… Нам памятен подобный тон, исполненный высокомерия, раздражения, непочтения к нашей персоне…
Людовик XIV осекся. В его голосе, несмотря на все самообладание, почудилось нечто неопределенное, но внушающее страх. Может быть, потаенная боль… Серые глаза Альбера де Сансе, широко раскрытые и отливавшие зеленью, напомнили ему взгляд иных Глаз. Он глухо продолжил:
— ..Он действовал, как безумный, и должен за это заплатить. Пусть его настигнет позорная кара. Его повесят, как последнего негодяя. Не мечтал ли он поднять на нас Парламент и городской люд, как некогда Этьен Марсель натравил цехи парижских ремесленников на предка нашего Карла V?..
Эти слова предназначались парламентским чинам, прошению которых монарх не собирался дать ход. Возложив руку на золотой набалдашник эбеновой трости, он уже собрался проследовать далее, но тут в голову юного Альбера де Сансе пришла спасительная мысль:
— Сир! — вскричал он. — Соблаговолите поднять глаза, и вы увидите на потолках Версальского дворца шедевры кисти моего брата-ремесленника. Он работал для вашей славы…
Луч солнца проник в окно и осветил вверху бога Марса в колеснице, влекомой волками. Остановившись, король задумался. Прекрасное творение грубого бунтовщика на мгновение приоткрыло ему мир, в котором человеческое благородство принимает иные обличья. К тому же его практический ум вдруг возмутился, представив смерть работника, способного совершать такие чудеса. Истинные художники, умеющие творить не по заученным образцам, были редки. Почему Перро, отвечавший за работы во дворце, не предупредил его о талантах того, кого сейчас приговорили без суда? В ужасе перед бунтом и яростью монарха никто не осмелился вступиться за него. Король отрывисто произнес:
— Надо отсрочить казнь. Мы желаем рассмотреть дело этого человека.
