Старушка. Все падало и укладывалось слоями. Я закрыла глаза еще сильней, а когда я их открыла, все лежало, руины-тела, «пыль»-тела, «мел»-тела, руины-тела, как какая-то жуткая лазанья.
Девочка. Когда мама никогда не делает лазанью, она не так укладывает. Ничего себе груда. Можно на халявку покопаться в пикселях (копаются в руинах).
Старушка. Я не знаю, сколько времени прошло, я, тогда осенью выйдя из квартиры, не взяла с собой часы. Я долго бродила, изможденная и голодная, по гигантской куче обломков. Хлеба!
Девочка. Только умоляю из цельного зерна, не эти радиоактивные булки. Не хочу быть худой, хочу быть прозрачной!
Старушка. Хлеба!
Девочка (продолжая копаться). А ты видела, как велосипед горел? Ну, наконец. Вот же она! Я узнаю наш разбитый глазок, уф, это же дверь нашей квартиры! Тук-тук! Тук-тук! Бабушка, стучи сильней, это же кучка пепла, ничего не слышно.
Старушка. Эх, наверное, все по своим комнатам разошлись. Вытри ноги. Вот место, где лежал коврик для ног. И повесь плащик. Я видела, что где-то рядом с разбитыми тарелками валялась вешалка.
Девочка (бежит навстречу). Дядя Мауриций! Дядя Мауриций! Я нашла твою ногу, она стояла в комнате, а где ты сам? А это чьи губы? Кто их здесь бросил в таком беспорядке под сожжеными полками с сожженными книжками так и жутко чмокает под грудой пепла?
Старушка. Дарья! Я все маме расскажу, вот только найду ее лицо, еще отраженное в зеркальце, которое держит ее оторванная рука.
Девочка (продолжая копаться в руинах). Ого, а здесь какие-то очень даже ничего руки, только одна сломанная. Наверное, сломалась, когда ты в подвал падала. Только мне нужно их оторвать, они во что-то сильно вцепились! Что это такое, окровавленное, разбитое, мертвое, наверное, о кирпичи разбилось! Это случайно не твое лицо, бабушка? А все остальное разве не ты? Какие нервы расстроенные, какие запутанные, если ты найдешь зубья от гребешка, мы их расчешем, потому что ты выглядишь, бабушка, как рваный парашют (вытаскивает из-под обломков целую бабушку). Ну ты, бабуля, и неряха, это и есть то самое платье, о котором ты мне по ушам ездила день и ночь, это те самые розочки? Все в сорняках, порванное, каков поп, таков и приход. Крапива, одуванчики сдутые, бинты окровавленные. Что они тут понавышивали: гильзы, усатые жужелицы, колючая проволока, это вообще уже немодно, бабушка, а это легко отстирывается? Боже, надо было маму позвать, бабушка же не умеет включать стиралку, уж лучше ей включить, когда просит, чем она опять все испортит.
Сцена 3
Квартира Мужчины. Та же самая обстановка, только под всеми псевдо-сплендерами из Икеи теперь нет и следа грибов, мебельных стенок, ковриков и стаканчиков из-под кефира. Единственный след их существования — это куча валяющихся возле мусорных контейнеров пикселей, по которым бегает Маленькая металлическая девочка, в сгрызенной мышами матроске и с гнездами ос в волосах, (и если это возможно) выполняющая драматические жесты из средневековой поэмы «Роланд на вершине холма втыкает меч себе в кадык».
Вдали в полинявших на солнце креслах сидят в телевизионных позах Галина и Божена, среди них болтается Эдита, не зная, куда повесить свои влажные от волнения кружевные трусики, и с пакетом, полным фантиков от ведлевского ассорти; и Моника в поисках потерянного пупка.
Режиссер. И тут зрителю становится ясно, что бабушка погибла во время бомбежки. Девочка еще обращается к ней:
Девочка. Бабушка! Бабушка! Бабушка, вставай!
Режиссер. Затем она поднимает страшный гвалт, потому что начинает понимать, что, мало того, что ее любимая бабушка погибла во время бомбежки, так еще и матери ее, скорее всего, никогда не было на свете, то есть, мало того, что она — сирота, так еще и ее самой не существует и никогда не существовало, и для всех для них так лучше, особенно для всех других всех, а, главное, лучше всего для меня, тишь да гладь да отдельная кровать.
Девочка. Хлеба! Хлеба!
Режиссер. Девочка в последней сцене кричит, умирая от голода на куче обломков. Зрители испытывают волнение и задумываются о том мирном времени, когда война и голод имеют место в других странах.
Девочка. Хлеба!
Галина. На, съешь плесневелый, я для птиц на подоконнике оставила, не выброшу же я его!
Божена. Дай лучше мне, я в Теско не ходила, я же не могу так расхаживать по полю зрения других людей, раз они могут блевать по более достойному поводу.
Эдита. А, может, конфетку? У меня еще осталось немного в машине, я их не съела, потому что так расстроилась, когда отвозила их в детский дом после этого фильма.
Моника. А я ничего не ем, потому что даже ничто полнит, и пупок появляется.
Девочка (себе). Хлеба! Бабушка, а ты видела, как велосипед горел? (Лупит руками в дверь Мужчины). Хлеба!
Режиссер (подозрительно смотрит в глазок, открывает). Иди отсюда, замухрышка, нет у меня никакого хлеба. Хлеба, хлеба, я ей дам хлеба, а она пойдет и купит водку и наркотики.
Конец
