– Месье Талейран{42}, позвольте вам представить месье Жерара, – сказал Лассаль.
Я отдал честь. Талейран осмотрел меня с ног до головы. Его взгляд казался острее кончика рапиры.
– Вы объяснили лейтенанту, в связи с чем его вызывает император? – задал он вопрос резким, скрипучим голосом.
Сухой, одетый в черный сюртук штатский и огромный, облаченный в голубой мундир гусар, который держал одну руку на эфесе, а другую у пояса, представляли собой разительный контраст. Я лишь молча переводил взгляд с одного на другого. Оба сели в кресла: Талейран совершенно бесшумно, а Лассаль со звоном, словно вставший на дыбы жеребец.
– Дело вот в чем, молодой человек, – начал он в своей обычной грубоватой манере. – Сегодня утром я находился в кабинете императора, когда ему принесли записку. Открыв конверт, император неожиданно уронил записку на пол. Я поднял письмо и хотел подать ему, но император уставился в стену с таким видом, словно увидел привидение. «Fratelli dell’ Ajaccio», – бормотал он, как в бреду. Я не стану говорить, что выучил итальянский после двух кампаний в Италии, поэтому ничего не понял из того, что сказал император. Мне показалось, что он сошел с ума. Вы сами скоро в этом убедитесь. Ах, месье де Талейран, если б вы видели глаза императора в ту минуту! Он прочитал записку и просидел без движения почти полчаса.
– А вы? – спросил Талейран.
– Я оставался в комнате и мучился догадками, что следует предпринять. В конце концов император пришел в себя.
– Скажите, Лассаль, – произнес император. – Найдется ли в Десятом гусарском отважный молодой офицер?
– Все отважны как на подбор, сир, – ответил я.
– Найдите одного, на которого можно положиться в деле, но кто не станет слишком много раздумывать. Вы поняли, Лассаль, кого следует выбрать?
Я понял, что императору нужен человек, который не станет глубоко вникать в его планы.
– У меня есть один на примете, – сказал я. – Молодец с шикарными усами и звонкими шпорами, который не думает ни о чем, кроме женщин и лошадей.
– Это именно тот человек, который мне нужен, – сказал Наполеон. – Приведите его ко мне в кабинет к четырем.
Поэтому, юноша, я немедленно направился к вам, чтобы рассказать о той чести, которая оказана Десятому гусарскому полку.
Я был польщен тем, что полковник остановил свой выбор на мне. Чувства, переполнявшие меня, отразились у меня на лице. Увидев, что со мной происходит, полковник разразился громким хохотом. Даже Талейран издал короткий сухой смешок.
– Лишь один совет, месье Жерар, перед тем как вы пойдете, – сказал он. – Вы вступили в опасные воды и можете оказаться в руках худшего лоцмана, чем я. Мы понятия не имеем, что за задание вам предстоит, но очень важно, чтобы тот, на чьих плечах лежит судьба Франции, находился с нами в постоянном контакте. Вы поняли, о чем я говорю, месье Жерар?
Я не понял ни единого слова, но кивнул и сделал вид, что все уразумел.
– Действуйте очень осторожно, и главное – молчание, – сказал Талейран. – Полковник Лассаль и я не станем показываться на людях вместе с вами. Мы дождемся вашего возвращения здесь и посоветуем, как поступить, когда узнаем, о чем вы будете говорить с императором. Вам пора. Запомните, император не прощает опозданий.
Я бегом помчался во дворец, который находился всего лишь в сотне шагов от моей квартиры. В приемной Дюрок, одетый в новый, вышитый золотом пунцовый костюм, ворчал на толпившихся здесь людей. Я слышал, как он шептал месье Коленкуру, что половина собравшихся – немецкие герцоги, которые желают стать королями, а другая половина – принцы, которым предстоит стать нищими. Когда Дюрок услышал мое имя, то немедленно провел в покои императора.
Я видел Наполеона сотни раз, но никогда не стоял с ним лицом к лицу. Если бы вы встретили его, не зная, кто стоит перед вами, то увидели бы невысокого роста человечка с землистым цветом лица, высоким лбом и слегка вывернутыми икрами. Белые кашемировые{43} бриджи и чулки туго обтягивали его ноги. Но даже совершенно постороннего человека впечатляло выражение глаз императора. Когда Наполеон хмурился, бывалые гренадеры дрожали от ужаса. Даже Ожеро{44}, человек, которому был неведом страх, пасовал перед его взглядом еще в те времена, когда Наполеон был простым солдатом. Однако на меня император взглянул ласково и знаком приказал оставаться у двери. Де Меневаль{45} писал что-то под его диктовку, поглядывая на него, словно спаниель на хозяина.
– Достаточно, Меневаль. Идите, – приказал император. Секретарь удалился, а он, заложив руки за спину, подошел ко мне и внимательно осмотрел меня с головы до ног. Этот маленький человек имел привычку окружать себя крупными красавцами, и я решил, что моя внешность ему понравилась. Одной рукой я отдавал честь, другую же руку держал на эфесе сабли и глядел прямо перед собой, как положено солдату.
– Что ж, месье Жерар, – наконец сказал император, уткнув указательный палец в мой расшитый золотом ментик. – Мне доложили, что вы заслуженный молодой офицер. Полковник Лассаль характеризовал вас наилучшим образом.
Я хотел что-то ответить, но в голову пришла лишь фраза Лассаля об усах и шпорах. Поэтому я промолчал. Император увидел борьбу, которая отразилась на моем лице, но, не услышав ответа, кажется, остался удовлетворен.
– Надеюсь, что вы именно тот человек, который мне нужен, – сказал он. – Храбрые и толковые люди окружают меня со всех сторон. Но храбрец, который… – император не закончил фразу. А я так и не понял, к чему он клонит. Я довольствовался лишь тем, что заверил его в своей верности.
– Насколько я знаю, вы прекрасно владеете саблей? – спросил император.
– Неплохо, сир, – ответил я.
– Вас выдвинул полк для состязания на саблях с чемпионом Шамберийского{46} полка?
Я не испытывал сожаления оттого, что император наслышан о моих подвигах.
– Товарищи удостоили меня этой чести, – ответил я.
– И ради того, чтобы попрактиковаться, вы оскорбили шестерых мастеров фехтования за неделю до дуэли?
– Мне разрешили отлучиться из полка семь раз за семь дней, сир, – сказа я.
– И вы не получили ни единой царапины?
– Мастер фехтования из двадцать третьего полка легкой пехоты задел мой левый локоть, сир.
– Пора забыть о подобных детских выходках, месье! – воскликнул император в припадке холодного гнева, которого все так боялись. – Вы что, решили, я награждаю ветеранов лишь для того, чтобы вы могли отрабатывать на них выпады и туше{47}? Как я буду сражаться с врагами, если мои солдаты поднимают оружие друг на друга? Еще одно известие о ваших дуэлях, и я раздавлю вас вот этой рукой!
