Потом он сидел, укутанный под горло белой простыней, в парикмахерской. Стиляги окружили молоденькую парикмахершу – расхватав разнокалиберные кисточки, прически и ножницы, помогали чем могли. Та, едва сдерживая смех, работала машинкой, срезая желтые волосы. Дрын кропил всех желающих “Шипром” из флакона с резиновой грушей, Бетси пудрила из картонной коробки. Пожилая уборщица замахнулась на них шваброй, стиляги с хохотом высыпали на улицу и прилипли к витрине, расплющив носы и языки о стекло.
Наконец благообразный Фред вышел из дверей. Шагнул было к своим – те в ужасе попятились. Еще шаг – и стиляги кинулись бежать от него как от нечистой силы.
– Чуваки! Это я!.. Это я, Фред! – помчался он вдогонку, размахивая шляпой.
Они сидели, сдвинув столы, в “Коктейль-холле”.
– Фред, жену-то нашел? – спросила Бетси.
– Нет еще. Сегодня у одной на улице спрашиваю: девушка, хотите замуж?
– Ну и что? – спросил Боб. – Согласилась?
– Да может, и согласилась бы. Не догнал…
– Красивую не бери, – поучительно сказала Полли. – С ней хлопот много – наряды, бирюльки! Ты попроще что-нибудь, поскромнее.
– Работящую! – посоветовал Дрын. – Чтобы щи варила, капусту солила!
– И политически грамотную, – вставил Боб. – А то на каком-нибудь приеме рот откроет – международный кризис!
– А главное, Фред, – никогда, ни-ко-гда не делай с ней э т о… – серьезно сказала Бетси. – Помни, что основа ячейки общества – идейная близость. Не оскорбляй советскую женщину низменными инстинктами!
Все захохотали. Мэлс постучал вилкой по бокалу и поднялся.
– Граждане! – укоризненно сказал он. – Серьезней, граждане! Что за смех в такой момент!.. Чуваки и чувихи! – прокашлявшись, с чувством начал он. – Сегодня, в этот скорбный день мы провожаем в последний путь нашего товарища – стилягу Фреда. Жизнь вырвала его из наших рядов, но память о нем навсегда сохранится в наших сердцах! Оглянемся же, товарищи, от этой трагической черты на пройденный им жизненный путь! Траурный митинг объявляется открытым! – Мэлс окинул взглядом собравшихся.
– Если б не он, я б так и дрынчал польку с мазуркой, как последний лабух, – сказал Дрын.
– Усопший нес в серые трудящиеся массы прогрессивные идеи джаза! – сформулировал подобающим моменту образом Мэлс.
– Если честно, одевались все под него, – сказал Боб.
– …Вносил в душную атмосферу советских будней живительное дыхание моды!..
– А сколько раз от жлобов спасал! – сказала Полли.
– …Подставлял плечо товарищам в тяжкую годину испытаний и невзгод…
– Процессы на хате устраивал! – хихикнула Бетси.
– …Делил свой кров с влюбленными сердцами…
– Да чего говорить, последний стакан портвейна мог разлить! – сказал кто-то.
– …И делился с ближними последним куском хлеба! – подытожил Мэлс. – Однако не будем закрывать глаза, товарищи, и на отдельные недостатки усопшего! – призвал он.
– Батонов каких-то позорных на хату таскал! – сказала Бетси.
– …Обладая широкой душой и пылким сердцем, был чрезмерно любвеобилен…
– Чарли Паркера у меня заныкал! – вставил вдруг Боб.
– Да не брал я твоего Паркера! – возмутился Фред.
– Ты вспомни! С внематочной беременностью…
– Нужен мне твой беременный Паркер! У меня свой нормальный есть!
– Вам слова не давали, усопший! – постучал по бокалу Мэлс. – Что ж, живи спокойно, дорогой товарищ, да будет тебе служебный кабинет пухом! Нам будет тебя не хватать, но боль невосполнимой утраты заставит нас еще теснее сплотить наши ряды! Помянем, товарищи! По нашему обычаю, не чокаясь!
Все чинно выпили.
– Доступ к телу объявляется открытым! – провозгласил Мэлс.
Девчонки все разом бросились, пачкая помадой, целовать его, парни трепали по короткому ежику волос.
– Спасибо, чуваки!.. – расстроганно сказал Фред.
Они простились на улице.
– Не забудь, Фред, – сказал Дрын. – Первым делом, как прилетишь, – привет американским чувакам от нас от всех!.. Представляешь, – мечтательно вздохнул он, – выходишь на их Бродвей – и ни одного жлоба, только наши!
– Ну… пока, чуваки! – Фред улыбнулся через силу и пошел, отступая назад, подняв руку над головой.
Стиляги грустно смотрели ему вслед, пока он не слился с одноцветной толпой прохожих.
Мэлс вприпрыжку сбежал по гранитным ступеням института. На нижней стояла Катя, держа в опущенных руках портфель.
– Здравствуй, Мэлс.
– Привет, комиссар.
– У меня есть имя. Ты уже забыл?
– Здравствуй, Катя, – с расстановкой произнес он..
– А по-вашему как я буду – Кэтти? – усмехнулась она.
– Страшно представить! – засмеялся Мэлс. – Кого-то ждешь?
– Тебя… – Она замялась, опустила глаза. – Ты не мог бы мне помочь? По старой дружбе. Понимаешь, у нас дома проигрыватель сломался. Ты же лучше всех в этом разбираешься.
– Как это будет по-вашему – “Всегда готов!”, – отсалютовал Мэлс.
– По-вашему, по-нашему, – досадливо сказала она. – Будто в разных странах живем.
– Только одно условие, Кать, – без агитации, ладно?..
Они вышли на набережную. Прохожие во все глаза смотрели на странную пару – строго одетую девушку рядом со стилягой, обходили стороной, тыкали пальцем и оборачивались вслед. Катя мучительно неловко ощущала себя под перекрестными взглядами, шла опустив голову. Тетка в мужском пиджаке с орденом на груди догнала ее, гневно проговорила:
– Ну он-то стиляга – только в зоопарке детей пугать, но ты же девушка! Как не противно рядом-то идти? Хоть значок бы комсомольский сняла! – Она развернулась и пошла обратно.
Мэлс искоса с любопытством наблюдал за Катей.
– Не мучайся, Кать, – не выдержал он. – Хочешь, я по той стороне пойду? У дома встретимся.
– Нет, – не поднимая головы, упрямо сказала она. – Скажи, Мэлс, – спросила она через пару шагов, – просто хочу понять… что ты сам чувствуешь, когда на тебя вот так смотрят?..
– Мне нравится, – беспечно ответил Мэлс. – Весело же! – Он запрыгнул на чугунную решетку парапета и пошел над плещущей далеко внизу темной водой.
– Ты что, упадешь!
– Ну что, стрелять тех, кто не такой, как ты? Ведь здорово, Кать, если все будут разные – я такой, она такая, ты совсем другая! – широким жестом указал Мэлс. Потерял равновесие и взмахнул руками.
– Слезь сейчас же! – взвизгнула Катя.
Он спрыгнул и пошел перед ней спиной вперед.
– Я не хочу быть другой, – покачала она головой.
– Почему?
– Ты можешь идти нормально?
– Ну почему?
– Потому что не считаю себя лучше остальных.
– Да не лучше! И не хуже. Просто – другая. Понимаешь?
Она только неуверенно пожала плечами.
Мэлс колдовал над разобранным проигрывателем.
– У тебя тонкая отвертка есть? – крикнул он.
– Сейчас посмотрю, – откликнулась Катя из другой комнаты. – Такая? – спросила она.
Мэлс обернулся – и замер, открыв рот. Катя стояла в дверях в светлом легком платье с фонариками на плечах, просвеченном сзади солнцем из окна. Волосы были уложены по-другому, свободнее. В одной руке она держала вазу с фруктами, в другой бутылку муската и зажатую между пальцев отвертку.
– Такая? – повторила она.
– Катя… – обрел наконец дар речи Мэлс. – Ты не представляешь, какая ты красивая!
Она сама непривычно ощущала себя в новом наряде.
– Мамино… Тебе нравится?
– Я первый раз вижу тебя в человеческом платье.
– Спасибо! – надулась она и прошла к столу.
– Нет, правда! Ну подожди! – Мэлс перехватил ее и подвел к зеркалу. – Посмотри, какая ты красивая!
Смущенная Катя, неловко расставив руки с бутылкой и вазой, смотрела на свое незнакомое отражение…
Потом она, раскрасневшаяся от вина, сидела с Мэлсом за столом, возбужденно рассказывала:
– Столько всего было за это время! Ты представляешь, Семен вооруженного преступника взял, один на один! Мы уже позже подоспели. На вокзале. Он с ножом был, а Семен прямо за лезвие голой рукой схватил. Теперь в гипсе ходит.
