чтобы кто-то начертил план, которого бы все и придерживались. А то неловко получится, если кто-нибудь забредет сюда, а тут пойдет дождь, и дорогу невозможно будет найти – могут пройти часы прежде, чем они отсюда выберутся. А не разрешите ли вы мне проложить из центра короткий путь? Я просто срублю парочку деревьев на каждом повороте, и получится прямая линия, так что будет отлично видно, как вылезать отсюда. Как вам мое предложение?
– Нет, пока не надо. Сначала я составлю план и дам вам копию. А позднее, если появится возможность, я подумаю о вашем предложении.
Потерпев фиаско, Хамфриз был сильно раздражен и пристыжен, поэтому вечером он решил вновь попытаться достичь центра лабиринта. И как же усилилось его раздражение, когда намерение свое он осуществил с необыкновенной легкостью! Он хотел немедля начать рисовать план, но темнело, и он пришел к выводу, что, когда доставит сюда нужные принадлежности, работать будет совсем невозможно.
На следующее утро, прихватив с собой чертежную доску, карандаши, компасы, картон и тому подобное (что-то он позаимствовал у Купера, а что-то нашел в библиотечных шкафах), он отправился к центру лабиринта (причем опять ни разу не сбился с пути) и приготовился работать. Однако все никак не мог начать.
Ежевика и вьюнок, обвивавшие колонну и сферу, исчезли, и у него впервые появилась возможность внимательно осмотреть столб.
Колонна была довольно невыразительной – точно такая, на которых обыкновенно устраивают солнечные часы. А вот шар… Я уже рассказывал, что он был покрыт гравировкой из фигур и надписей, и сначала Хамфриз принял его за небесную сферу, но теперь обнаружил, что тот вовсе не соответствует описанию небесных сфер, которое он помнил.
Их объединяло лишь одно изображение – крылатый змей, дракон, обвивавшийся вокруг шара по линии, которая на обычном глобусе обозначает экватор. А вот большую часть верхнего полушария занимали распростертые крылья некоего огромного существа, чья голова пряталась за шапкой полюса или верхушкой сферы. Вокруг скрытой от зрителя головы были начертаны слова prenceps tenebraum[6]. Нижнее полушарие было все заполнено надписями umbra mortis[7] и изображением горной гряды с лож биной, из которой вырывались языки пламени. На горах было написано (вы удивлены?) vallis fliorum Hinnom[8]. Над и под драконом простирались различные фигуры, напоминавшие и не напоминавшие обычные созвездия. Так, например, обнаженный мужчина с дубиной в руке оказался не Геркулесом, а Каином. Другой, провалившийся в землю по пояс и вздымавший в отчаянии руки, на самом деле был Корей[9], а не Змееносец; а третий, подвешенный за волосы к извилистому дереву, Авессалом. Близ последнего, под фигурой в длинном одеянии и высоком головном уборе, которая стояла в круге и общалась с двумя косматыми демонами, парящими извне, было написано Hostanes magus[10] (сей персонаж был неизвестен Хамфризу). По всей вероятности, замысел художника, на который явно оказал влияние Данте, состоял в том, чтобы воспроизвести скопление патриархов зла.
Подобное проявление пристрастий прадедушки Хамфризу показалось странноватым, но по размышлении он пришел к выводу, что тот приобрел сферу в Италии, не сильно обращая внимание на изображения на ней. Ну, разумеется. Если бы он придавал ей большое значение, он не стал бы выставлять ее ветру и непогоде. Хамфриз постучал по металлу – сфера оказалась полой внутри и сделанной не из очень толстых пластин. Затем Хамфриз занялся составлением плана. Поработав полчаса, он обнаружил, что путеводная нить ему бы не помешала, тогда он взял у Клаттерхама моток бечевки и протянул ее вдоль всех тропинок, ведущих от входа до центра. Конец бечевки он привязал к кольцу на верхушке сферы. Такая уловка помогла ему еще до ланча составить первоначальный план, а днем ему удалось начертить его более аккуратно. Незадолго до чая к нему присоединился мистер Купер, который сильно заинтересовался его занятием.
– А это… – начал мистер Купер, прикасаясь к сфере, и тут же отдернул руку: – Ой! Какой горячий, прямо-таки до удивительной степени, мистер Хамфриз. Полагаю, что этот металл – кажется, медь? – изолятор или проводник… или как там еще он называется.
– Солнце сегодня очень сильно греет, – сказал Хамфриз, уклонившись от обсуждения научной терминологии, – но сфера мне горячей не показалась. Нет… для меня она не горячая, – добавил он.
– Странно! – удивился мистер Купер. – Я даже дотронуться до нее не могу. У нас с вами разница температур, по-видимому. Осмелюсь доложить, вы – холодный субъект, мистер Хамфриз, а я нет, и в этом наше различие. Все лето я, поверьте, сплю практически in staus quo[11], а по утрам принимаю очень холодную ванну. Каждый день я моюсь ловко… вот вам и веревка.
– Спасибо, но я буду очень вам благодарен, если вы соберете эти карандаши и все остальное. Кажется, мы все взяли, можно идти домой.
По дороге из лабиринта Хамфриз сматывал веревку.
Ночью шел дождь.
К несчастью, выяснилось, что по вине ли Купера или еще кого сам план остался лежать в лабиринте. Ну и, разумеется, он весь промок. Пришлось начать все сначала (на сей раз работа не должна была за нять так много времени). Поэтому веревка была протянута вновь. Как только Хамфриз принялся за составление плана, перед ним возник Калтон с телеграммой.
Прежний начальник Хамфриза в Лондоне жаждал получить его совет. Разговор предстоял короткий, но ехать надо было срочно. Лишнее беспокойство, правда, не очень страшное, через полчаса можно сесть на поезд, и, если все сложится удачно, он вернется часам к пяти, в крайнем случае к восьми. Он попросил Калтона отнести план в дом, но веревку не убирать.
Все его надежды оправдались. И вечер он провел в библиотеке – наткнулся на шкаф, где хранились редкие книги.
Когда он отправился спать, то с радостью обнаружил, что прислуга не забыла оставить окно открытым, а занавески незадернутыми. Потушив свет, он подошел к окну, которое выходило в сад. Стояла яркая лунная ночь. Через несколько недель звучный осенний ветер нарушит эту тишину. Но пока отдаленные леса стояли в глубоком молчании; лужайки сверкали росой; можно было даже различить краски некоторых цветов. На карниз и свинцовый купол храма падал лунный свет… и все это принадлежало Хамфризу. Да, в этих вычурных строениях прошлого века есть своя красота. И лунный свет, и запах леса, и полная тишина вызывали необыкновенное чувство покоя, и долго стоял Хамфриз перед окном, погруженный в мысли. Ему казалось, что ничего совершеннее он никогда в своей жизни не видел. И лишь одно нарушало этот вид своей неуместностью – перед зарослями, сквозь которые шла
