И он запел низким холодным голосом, странные деревья сдуло, словно одуванчик ветром.
– Это более надежное заклинание, – сказал он. – Решетка теперь хрупка, как старый сыр, я ее разломлю и разбросаю, вот так. – Он судорожно охнул и оторвал руки от решетки, его длинные пальцы сочились кровью. – Должно быть, я неправильно произнес… – сказал он хрипло, потом спрятал руки в плащ и попытался спокойно сказать: – Это бывает.
Хрупко царапнулись фразы, окровавленные руки Шмендрика метнулись по небу. Нечто серое и ухмыляющееся, похожее на слишком большого медведя, прихрамывая и грязно хихикая, появилось откуда-то, явно желая раздавить клетку как орех и выковырять из нее когтями мясо единорога. Шмендрик приказал этому нечто исчезнуть в ночи, но оно не послушалось.
Единорог попятился в угол клетки и опустил голову; гарпия, звеня, шевельнулась в своей клетке, нечто повернуло к ней то, что должно было быть головой, испустило смутный протяжный крик ужаса и исчезло. Волшебник, дрожа, выругался.
– Когда-то давно я вызывал его, – сказал он. – Тогда я тоже не мог с ним справиться. Теперь мы обязаны нашими жизнями гарпии, и она может потребовать их еще до рассвета. – Он молчал, шевеля израненными пальцами, и ждал, что скажет Она. – Я попробую еще, – сказал он наконец. – Попытаться еще раз?
Ей казалось, что ночь еще кипит в том месте, где только что было серое нечто. – Да, – ответила Она.
Шмендрик глубоко вздохнул, плюнул три раза и произнес несколько слов, прозвеневших как колокольчики в морской глубине. Затем он высыпал горсть порошка на плевок и триумфально улыбнулся в зеленом свете безмолвной вспышки огня. Когда свет погас, он произнес еще три слова. Они прожужжали, как пчелы на Луне.
Клетка начала уменьшаться. Она не видела, как движутся прутья, но каждый раз, когда у Шмендрика вырывалось: «О, нет!», – Она чувствовала, что пространство вокруг нее уменьшается. Она уже не могла повернуться. Прутья сжимались, безжалостные как прилив, как утро; они пройдут сквозь ее тело, окружив навсегда ее сердце железной клеткой. Она молчала, когда вызванное Шмендриком нечто, ухмыляясь, направилось к ней, но сейчас Она вскрикнула тонко и отчаянно, и все же не сдаваясь.
Как Шмендрик остановил прутья, Она так никогда и не узнала. Если он и произносил заклинания, Она не слышала их. Прутья остановились на волосок от ее тела. Они завывали от голода, словно холодный ветер. Но достать ее они не могли. Волшебник наконец бессильно опустил руки. – Я не могу больше, – выдавил он с трудом – В следующий раз, наверно, я не смогу даже… – Голос его прервался, в глазах было то же поражение, которое отягощало руки. – Ведьма не ошиблась во мне, – сказал он.
– Попробуй еще, – попросила Она. – Ты мой друг. Попробуй снова.
Но Шмендрик, горько улыбаясь, рылся в карманах, где что-то бренчало и позвякивало.
– Так я и знал, что этим и кончится, – бормотал он, – мечтал я, что будет иначе, но так я и знал. – Он вынул кольцо, на котором висели ржавые ключи. – Вам должен служить великий волшебник, – продолжал он, – но пока, увы, придется ограничиться услугами второразрядного карманника. Единороги не знают нужды, позора, сомнений, долгов, но смертные, как вы могли заметить, хватают, что могут. А Ракх может думать только о чем-нибудь одном.
Она внезапно почувствовала, что все звери в «Полночном карнавале» не спят и бесшумно наблюдают за ней. В соседней клетке гарпия начала медленно переступать с ноги на ногу. – Скорее, – сказала Она, – скорее. Шмендрик уже вставлял ключ в замочную скважину. При первой неудачной попытке замок молчал, но когда он попытался вставить второй ключ, замок громко выкрикнул:
– Хо-хо, тут какой-то волшебник? Какой-то волшебник! – У него был голос Мамаши Фортуны.
– Ах, чтоб ты сдох, – пробормотал волшебник. Он повернул ключ, и замок с презрительным ворчанием открылся. Шмендрик широко распахнул дверцу клетки и мягко произнес: – Прошу вас, леди. Вы свободны.
Она легко ступила на землю, и Маг Шмендрик изумленно попятился.
– О, вы не такая, как за решеткой, – прошептал он, – меньше и не такая… О Боже.
Она была в своем лесу, мокром, черном и опустошенном ее долгим отсутствием. Кто-то звал ее издалека, но Она согревала деревья, пробуждала травы. Галькой о днище лодки проскрежетал голос Ракха: – Ну, Шмендрик, я сдаюсь. Почему ворон похож на классную доску?
Она отодвинулась в самую глубину тени, и Ракх увидел только волшебника и пустую клетку. Рука его нырнула в карман и появилась вновь.
– Ну, тощий вор, – сказал он, осклабившись в железной ухмылке. – Теперь она нанижет тебя на колючую проволоку и сделает ожерелье для гарпии. – Он повернулся, направляясь к фургону Мамаши Фортуны.
– Бегите, – сказал волшебник. Совершив отчаянный и неуклюжий полупрыжок-полуполет, он приземлился прямо на спину Ракха, зажав ему глаза и рот своими длинными руками. Они упали вместе, но Шмендрик поднялся первым и пригвоздил коленями плечи Ракха к земле. – На колючую проволоку, – задыхался он. – Ты – мешок с камнями, ты – пустырь, ты – разорение. Я набью тебя несчастьем, покуда оно не польется из твоих глаз. Я превращу твое сердце в траву, а все, что ты любишь, в овец. Я превращу тебя в плохого поэта с возвышенными мечтами. Я сделаю так, что все ногти у тебя на ногах станут расти внутрь. Ты у меня попляшешь.
Ракх тряхнул головой и сел, отбросив Шмендрика на десять футов в сторону.
– О чем ты говоришь? – злобно хохотнул он. – Тебе не под силу даже превратить сливки в масло. Волшебник только начинал подниматься на ноги, как в свою очередь Ракх придавил его к земле.
– Ты никогда не нравился мне, – с удовольствием сказал он. – Ты любишь выпендриваться, хотя при твоей силенке… – Его руки, тяжелые как ночь, сомкнулись на горле волшебника. Она не видела. Она была у самой дальней клетки, где скулил, рычал и припадал к земле мантикор. Концом рога Она прикоснулась к замку и, не обернувшись, направилась к клетке дракона. По очереди Она освободила всех – сатира, Цербера, Змея Мидгарда. Чары пропадали, когда узники обретали свободу и исчезали в ночи, кто быстро, кто медленно и неуклюже, – веселая собака, лев, обезьяна, крокодил и змея. Никто не благодарил ее, но Она и не ждала благодарности.
Только паучиха не обращала внимания на мягкий зов единорога, донесшийся к ней сквозь открытую дверь. Арахна трудилась над паутиной, полагая, что это Млечный Путь, опадающий хлопьями снега. Она шепнула:
– Ткачиха, свобода лучше, свобода лучше, – но Арахна сновала вверх и вниз по своему железному ткацкому станку. Паучиха не остановилась даже на секунду, и когда Она воскликнула: – Это очень красиво, Арахна, но это не искусство, – новая паутина тихо, как снег, опускалась вдоль прутьев.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
