Оттуда же — свежие простыни. Деда Проня сам нашивал свою именную метку. 3С625.
— Ты бы женился, Проня, — говорили ему друзья. — Одному не светит.
— Я не один. Со мной весь советский народ, и прачечная под боком, — обычно отвечал Проня. И глаза его не туманились.
— Помрешь, и никто не определит, — сулили друзья.
— После смерти моя смерть меня не интересует. Давайте-ка лучше споем.
И они запевали — три друга: Проня, Ваня и Николай.
Течет реченька да по песочичку-у, Золотишко моет…
…Дзы-ынь. Разбудил телефонный звонок.
— Насчет котелка вы звонили? В общем — нигде. Придется вас огорчить. Подобного вида услуг не оказывается.
— И что мне делать?
— А я откуда знаю? Ха-ха-ха! Кастрюлю купите, эмалированную.
— Ты со мной, барышня, шутки не шути, — обиделся деда Проня.
— Вы простите, я так… Старик, — пояснила барышня кому-то шепотом. — Впрочем, попытайтесь на углу Засухина и Кривцова, там есть один, Сеня его зовут.
— Вас понял. Благодарю. Вас понял.
— Я вас давно понял, — бормотал деда Проня, выходя на улицу.
Чистый старик в черном длинном драповом. Укутанный в тепленький шарфик. Черная кепка. 3С625.
В мастерской он сразу сообразил, который из них Сеня. Тот сидел в свободной позе, но вид имел деловой. Плотненький молодой человечек с кудрявыми бачками. Нейлоновая сорочка и яркий широкий галстук.
— Сень, а Сень, ты подь сюда, — сказал дедушка.
— Это вы меня? — приподнялся Сеня, беседовавший за загородкой с двумя вальяжными дамочками. Одна шутя била Сеню замшевой перчаткой по волосатым пальцам.
— Если ты Сеня, так тебя.
— Я Сеня.
Дамочки не смотрели на просителя. Деда Проня только открыл рот, чтобы сказать дело, но тут вдруг совсем рядом дико рявкнул магнитофон, и обоеполый голос взвыл:
А Я Жду у моря, жду у моря — При-хо-ди!
И различные электро— и просто инструменты завыли такими электро— и просто воплями, что у деда зарябило в глазах. Дальнейший разговор с умельцем Сеней выглядел так:
— Ну!
— Чё?
— Ну вот…
— Чё вот?
— Котелок.
— Ну и чё?
— Надо лудить.
— Не.
— Чё не?
— Не можем.
— Денег дам.
— Все дают.
— Выключите вы свиристелок! — заорал деда Проня магнитофонщикам.
Те удивились и выключили.
— Сеня, будь другом, сделай, — тоскливо заговорил дедушка. — Я в долгу не останусь.
— Да ну правда же, дед. Я без туфты. Я правда не могу. И инструмента у меня на это дело нету.
— Точно?
— Без туфты. Я же говорю.
И деда Проня покинул веселую мастерскую, где Сеня немедленно продолжил свои ладушки с замшевой перчаткой.
И довольно долго везде ходил, но не добился положительного успеха. Даже и не обещали: на Русаковской штамповали латунные пуговицы для пиджаков, на Еремина — чинили электробритвы, а в Николаевке вообще — гравировали таблички про покойников.
Деда Проня встал на углу. Народ шел туда и сюда. Мужик нес старый телевизор, завязанный в простыню.
— Ты куда его тянешь? — поинтересовался деда Проня. — В ателье?
— Не, — мужик показал головой. — Сдавать иду, а доплачу — и куплю новый.
— Цветной, что ли?
— Не, — мужик почему-то испугался. — Нам не цветной. Нам на цветной доходы еще незначительные, — нервно засмеялся мужик.
— Наверняка цветной купит, пес, — сказал деда Проня, провожая его взглядом. — А что хорошего в цветном? Разве только что цветной, а так — телевизор да и телевизор.
Так сказал деда Проня и отправился на мост.
А мост — ажурное создание из камня и бетона — соединял новую и старую части города.
Видны были: широкая панорама развернувшегося до небес строительства, и стадион на десять тысяч мест, и купола Покровской церкви, и телевышка «Орбита», и бесконечная отступающая тайга, отступающая, тающая, уходящая.
Под мостом текла Енисей. Он был серый. Енисей тек из Тувы в Ледовитый океан.
— Надо же — столько воды и вся пойдет на дело, — пробормотал деда Проня и, перегнувшись через перила, выпустил котелок из рук.
Котелок летел вниз. Он летел вниз и, ослепительно сияя на солнце, превращался в точку. Он превратился в точку, но вошел в воду с плеском.
Плесь! И нету котелка!
* Нам не цветной. — Цветной телевизор тоже считался сначала предметом роскоши.
Дома пусто
Мать моя осталась тогда одна в нашем родном городке, который разросся за счет притока заводов из Европы во время последней мировой войны.
А я поехал на Алдан с целью заработать много денег, чтоб потом мы тихо зажили с матерью в собственном домике на окраине городка и жили там так, пока не умерла бы сначала она, а потом и я.
Существовал без шума. Если по первому времени работа была для меня тяжела, то потом я пообвыкся и тяжести ее не замечал. Я канавы рыл в геологической партии, со взрывом. Сначала бурку бурил, потом грунт взрывал, потом кайлом да лопатой углублял, расширял, чистил — забуришься, взорвешь, углубишь, расширишь, почистишь — и готово дело.
Но это только так кажется легко, как я написал на бумаге, а на самом деле, как многие говорили, зверская это работа, и многие с нее уходили, потому что — физическое изнеможение каждый день, невзирая на хорошую оплату.
…Я заканчивал школу-десятилетку, а жили мы все в том же коммунальном доме, в котором и осталась после одна моя мать, без меня.
Я-то уж знал, что из меня получится что-нибудь такое эдакое, отличное от всего того, что меня окружало, а окружало меня одиночество матери, люди маленького нашего городка, который разросся за счет притока заводов из Европы во время последней мировой войны, отсутствие блистательной родни и книги Паустовского по вечерам, когда верхний свет убран, а в центре светового овала настольной лампы милые сердцу страницы и у мальчика ком в горле от неземной нежности.
Ходил по городу, камушки в реку бросал и знал, что все будет не здесь и все будет другое, а когда, где и как, далее и не задумывался и не знал, и никто в целом свете, в том числе и Паустовский, никто ничего не мог мне подсказать.
Ну и вот. Школа… Вечер выпускной. Бал. Я задыхался. Угостили, плясал чарльстон, который я плясать не умею и никогда, по-видимому, не научусь. Выбегал на лестницу, раздувал ноздри, выкинул даже в окно последние свои школьные стихи — листочек из тетрадочки в клеточку. «Лети, лети! Это письмо в жизнь, а я скоро прибуду сам, я скоро буду, я скоро прибуду следом за письмом своим, я буду умен и важен, я буду на коне, на белом коне, в гриву которого вплетены красные ленточки…» Противно мне
