Они шли рука об руку, несмотря на этикет, не допускающий, чтобы в присутствии монархов, как и в церкви перед лицом бога, люди наглядно выражали свою взаимную привязанность.
Они улыбались: младший – какой-то невыразимо печальной, старший – пленительной, покоряющей улыбкой. Они были красивы, высокого роста, родные братья.
Младшего звали Анри де Жуаез, граф дю Бушаж; второй был герцог Анн де Жуаез. Еще недавно он известен был под именем д'Арк. Но король Генрих, любивший его превыше всего на свете, год назад назначил своего фаворита пэром Франции, превратив виконтство де Жуаез в герцогство.
К этому фавориту народ не испытывал ненависти, которую питал в свое время к Можирону, Келюсу и Шомбергу,[8] ненависти, унаследованной одним лишь д'Эперноном.
Поэтому собравшаяся на площади толпа встретила государя и обоих братьев не слишком бурными, но все же приветственными кликами.
Генрих поклонился народу серьезно, без улыбки, затем поцеловал собачку в голову и обернулся к молодым людям.
– Прислонитесь к ковру, Анн, – молвил он старшему, – вы устанете все время стоять. Это может продлиться довольно долго.
– Надеюсь, – вмешалась Екатерина, – что это будет долгое и приятное зрелище, сир.
– Вы, значит, полагаете, что Сальсед заговорит, матушка? – спросил Генрих.
– Господь бог, надеюсь, повергнет врагов наших в смущение. Я говорю «наших врагов», ибо они также и ваши враги, дочь моя, – добавила она, обернувшись к королеве; та, побледнев, опустила свои кроткие глаза.
Король с сомнением покачал головой. Затем, снова обернувшись к Жуаезу и заметив, что тот, несмотря на его слова, продолжает стоять, сказал:
– Послушайте же, Анн, – сделайте, как я вам советую. Прислонитесь к стене или обопритесь на спинку моего кресла.
– Ваше величество поистине слишком добры, – сказал юный герцог, – я воспользуюсь вашим разрешением лишь тогда, когда по-настоящему устану.
– А мы не станем дожидаться, чтобы ты устал, не правда ли, брат? – тихонько прошептал Анри.
– Будь покоен, – ответил Анн больше взглядом, чем голосом.
– Сын мой, – произнесла Екатерина, – по-моему, там, на углу набережной, происходит какая-то свалка?
– И острое же у вас зрение, матушка! Да, действительно, кажется, вы правы. Какие же у меня плохие глаза, а ведь я совсем не стар!
– Сир, – бесцеремонно прервал его Жуаез, – свалка происходит потому, что отряд лучников оттесняет толпу. Наверное, ведут осужденного.
– Как это лестно для королей, – сказала Екатерина, – присутствовать при четвертовании человека, у которого течет в жилах капля королевской крови.
Произнося эти слова, она не спускала глаз с королевы Луизы.
– О государыня, простите, пощадите меня, – вскричала молодая королева с отчаянием, которое она тщетно пыталась скрыть. – Нет, это чудовище не принадлежит к моей семье, и вы не хотели сказать, что я с ним в родстве.
– Конечно, нет, – сказал король. – Я уверен, что моя мать не имела этого в виду.
– Однако же, – едко произнесла Екатерина, – он сродни Лотаринтскому дому, а лотарингцы ваши родичи, сударыня. Я, по крайней мере, так полагаю. Значит, этот Сальсед имеет к вам некоторое отношение, и даже довольно близкое.
– То есть, – прервал Жуаез, охваченный благородным негодованием (оно было характерной чертой его натуры и проявлялось при всех обстоятельствах, кем бы ни был тот, кто его вызвал), то есть он имеет отношение к господину де Гизу, но не к королеве Франции.
– Ах, вы здесь, господни де Жуаез? – протянула Екатерина невыразимо высокомерным тоном, платя унижением за свою досаду. – Вы здесь? А я вас и не заметила.
– Да, я здесь, не столько даже по доброй воле, сколько по приказу короля, государыня, – ответил Жуаез, устремив на Генриха вопросительный взгляд. – Не такое уж это приятное зрелище – четвертование человека, – чтобы я на него явился, если бы не был к этому вынужден.
– Жуаез прав, государыня, – сказал Генрих, – речь сейчас идет не о Лотарингском доме, не о Гизах и – главное – отнюдь не о королеве. Речь идет о том, что будет разделен на четыре куска господин де Сальсед, преступник, намеревавшийся умертвить моего брата.
– Мне сегодня что-то не везет, – сказала Екатерина, внезапно уступая, что было у нее самым ловким тактическим ходом, – до слез обидела свою дочь и – да простит мне бог, – кажется, насмешила господина де Жуаеза.
– Ах, ваше величество, – вскричала Луиза, хватаясь за руки Екатерины, – возможно ли, что вы так неправильно поняли мое огорчение!
– И усомнились в моем глубочайшем почтении, – добавил Анн де Жуаез, склоняясь над ручкой королевского кресла.
– Да, правда, правда, – ответила Екатерина, пуская последнюю стрелу в сердце своей невестки. – Я сама должна была понять, дитя мое, как тягостно для вас, когда раскрываются заговоры ваших лотарингских родичей. Хоть вы тут и ни при чем, но не можете не страдать от этого родства.
– Ах, это-то, пожалуй, верно, матушка, – сказал король, стараясь примирить всех. – На этот раз мы наконец-то можем не сомневаться в причастности господ де Гиз к этому заговору.
– Но, сир, – прервала его Луиза Лотарингская смелее, чем прежде, – ваше величество отлично знаете, что, став королевой Франции, я оставила всех своих родичей далеко внизу, у подножия трона.
– О, – вскричал Анн де Жуаез, – видите, сир, я не ошибался. Вот и осужденный появился на площади. Черт побери, и гнусный же у него вид!
– Он боится, – сказала Екатерина, – он будет говорить.
– Если у него хватит сил, – заметил король. – глядите, матушка, голова у него болтается, как у покойника.
– Это я и говорю, сир, – сказал Жуаез, – он ужасен.
– Как же вы хотите, чтобы человек с такими злодейскими помыслами выглядел привлекательно? Я ведь объяснил вам, Анн, тайное соответствие между физической и нравственной природой человека, как его уразумели и истолковали Гиппократ и Гален.[9]
– Не отрицаю, сир, но я не такой понятливый ученик, как вы, и мне нередко приходилось видеть весьма некрасивых людей, которые были очень доблестными воинами. Верно, Анри?
Жуаез обернулся к брату, словно ища у него одобрения и поддержки. Но Анри смотрел прямо перед собою, ничего не видя, слушал, ничего не слыша. Он был погружен в глубокую задумчивость. Вместо него ответил король.
– Бог ты мой, дорогой Анн, – вскричал он, – а кто говорит, что этот человек не храбр? Он храбр, черт возьми! Как медведь, как волк, как змея. Или вы не помните, что он делал? Он сжег одного нормандского дворянина, своего врага, в его доме. Он десять раз дрался на дуэли и убил трех противников. Он был пойман за чеканкой фальшивой монеты и приговорен за это к смерти.
