Потом адъютант что-то сказал караульному офицеру. Прозрачная стенка исчезла. Офицер с черной бородкой – тот, что вчера дал мальчику хлеб и помидор – отчетливо ответил адъютанту:
– Это не входит в мои обязанности, капитан!
– Под арест! – не то пролаял, не то прокашлял командующий императорской армией.
Офицер пожал плечами. Отцепил саблю, отдал адъютанту и пошел с каменной площадки.
Командир Второго Колониального полка (мальчик его почти не знал, тот появился недавно, вместо прежнего, раненного) официально шагнул к Тюлюппэ.
– Господин маршал, мы ждали от вас иного. Неужели вам чуждо всякое сострадание?
– Вы забываетесь, полковник!
– Прикажете и мне под арест?
– Если вы откажетесь командовать солдатами.
– В данном случае – безусловно. И надеюсь, что эта история скоро станет известна императору! – Полковник тоже отдал саблю адъютанту. И ушел вслед за командиром караула.
Мальчик наблюдал за происходящим со спокойным любопытством. Будто он – это не он. Будто во сне…
– Лейтенант! – пролаял Тюлюппэ.
– Я, мой маршал! – Лейтенант Бордо звякнул шпорами.
– Я поручаю эту миссию вам… капитан! И поторопитесь! Пора кончать! Не армия, а балаган!
Бордо встал у края шеренги.
– Солдаты! На-а прицел!
«Кажется, ведь должны завязать глаза? Черта с два! Не дам!»
Но про повязку, видимо, забыли.
Ружья поднялись. Медленно, вразнобой. Потом правофланговый усач нагнулся и положил ружье.
– Виноват, мой маршал. Я солдат, мой маршал, я не умею стрелять в ребятишек. Лучше уж прикажите встать рядом с ним…
«Вот это да», – подумал мальчик. И будто проснулся. В нем стремительно вырастала надежда.
Остальные солдаты тоже сложили перед собой ружья – как дрова.
– Вы все будете расстреляны по решению военного суда! За неповиновение и бунт!.. Кру-гом! На гауптвахту шагом марш! – В голосе Тюлюппэ прорезались петушиные ноты.
Солдаты повернулись – кто через левое, кто через правое плечо. И шеренга, ломаясь, ушла с площадки (гравий хрустел под сапогами). В спинах солдат был не страх, а облегчение.
– Лей… капитан! Вы мне кажетесь здесь единственным офицером, знакомым с воинской дисциплиной! – Тюлюппэ, видимо, забыл про притихших адъютантов. – Капитан! Я приказываю вам самому довести дело до конца!
Бордо повел плечами. Встал свободно, даже развязно. Провел языком по ярким губам. Откинул полу синей шинели, достал из глубокого внутреннего кармана длинный пистолет. «Почти как мой», – тоскливо подумал мальчик.
Стало тихо-тихо. Все знали, что Бордо отличный стрелок. В тишине он сказал с нарочитым зевком:
– Жаль. Такой красивый мальчик…
Глаза у него были, словно в них капнули оливкового масла.
Бордо заложил левую руку за спину, а правую начал поднимать на уровень плеча.
Впереди масляных глаз мальчик увидел пистолетный зрачок.
Пропуская над собой хлесткий выстрел, мальчик отчаянно выгнулся назад, толкнулся подошвами. Ахнула пустота, завертелся, засвистел мир. Зеленая, завитая в спирали вода понеслась навстречу. Сквозь ее неровную толщу видны были размытые пятна медуз.
Удар о воду оглушил мальчика. Но только на миг. Инерция тянула его ко дну, в тугую зеленую толщу. Потом нестерпимую плотность моря встряхнул, изломал на глыбы чудовищный удар. И мальчик понял в последний миг: это мстительно грянули на дальнем берегу все батареи.
«Господи, зачем?..»
***
Конец этого рассказа неясен.
Что стало с Витькой, с мичманом Астаховым, неизвестно. Возможно, что после войны он и в самом деле отправился в кругосветное плавание. А потом служил на кораблях нового, уже броненосного флота и, возможно, достиг высоких чинов.
Среди редких уцелевших жителей разгромленного города ходил слух, что одноногий яличник дед Матвей в одном из береговых, заливаемых волнами гротов нашел тело длинноволосого мальчишки. Хотел уже, помолившись, схоронить на берегу, но хлопчик вдруг зашевелился, что-то сказал не по-нашему. Вроде бы, дед выходил найденыша, только почему-то прятал от людей. Вскоре, однако, старик помер, а мальчонку так никто и не видел. Правда это или нет – разве узнаешь? В те времена, в последние дни осады, а затем – в смутные дни перемирия, случалось всякое…
Суд над солдатами, кажется, не состоялся.
Маршал был обласкан императором за славную победу. Но историю на бастионе «Каменный лев» многие офицеры ему не забыли. Как не забыли и прозвище – Тюлюппэ.
Новоиспеченный капитан Бордо за день до перемирия был убит штуцерной пулей, прилетевшей с Правого берега.
В семидесятых годах девятнадцатого века среди европейских репортеров-путешественников был известен фотограф Даниэль Дегар, автор многих снимков. сделанных в африканской саванне и на берегах Амазонки. Впрочем, сомнительно, что это т о т с а м ы й Даниэль. А если тот, значит, он все-таки преодолел морскую болезнь. Ведь в Африку и Южную Америку на воздушном шаре было не долететь. По крайней мере, в те времена. Только Жюль Верн, на радость мальчишкам, сочинил про это фантастический роман…
И в любом случае Даниэль Дегар и Виктор Астахов едва ли что-то знали друг о друге. Ведь бумажку с адресом у барабанщика отобрали при допросе…
Но конец неясен даже не из-за этой неизвестности. Грустно другое. Маленький барабанщик Второго Колониального полка никогда не узнал ответа на свой вопрос: «Зачем мир устроен так, что люди все время убивают друг друга?» И не узнал бы, доживи он хотя бы и до нынешних времен.
Потому что и в наши дни ответа нет.
II. Газетчик
1
Оська с разбега пересек пустой солнечный двор. Запрокинул голову. Поймал на затылке чуть не слетевшую бейсболку.
– Чудовище! Эй, Чудовище!
Двор обступали квадратом старые двухэтажные дома. С длинными балконами. На балконах неподвижно висело белье. Был конец мая, но стояла уже не весенняя, а густая летняя жара. В щелях ракушечных плит синел цикорий. У высохшего колодца утомленно доцветал кривой каштан-пенсионер. В этот полуденный, разморенный солнцем час на дворе должна была стоять сонная тишина. А тут – нате вам:
– Чудовище! Анаконда! Ну, где ты?!
Из-за стеклянной звякнувшей двери возникла Анка. С закутанной в полотенце головой (наверно, снова красила волосы).
– Осище, ты опять дразнишься! Я скажу маме!..
– Держи! – Оська метнул вверх увесистый школьный рюкзачок (кепка при этом все-таки упала). Анке куда деваться-то – поймала “посылку”.
– Осина ненормальная! Я все равно скажу ма…
– Скажи, что я в редакцию, а потом в порт! – Он подхватил бейсболку и замелькал навечно загорелыми икрами и локтями.
– Стой! Почему ты не в школе?! У вас же контрольная! Я скажу ма…
– Отменили! – донеслось из-под арки вместе с убегающим щелканьем сандалий.
Контрольную и правда отменили. Только не для всех, а для Оськи.
Когда на доске были написаны оба варианта с примерами и задачами, математичка Роза-Угроза вдруг скандально заявила:
– Чалка! Еще решать не начали, а ты уже пытаешься списать у соседа!
Чалка – это Оськина фамилия.
– Чего я пытаюсь списать! У него же другой вариант!
– Значит, пялишь глаза через проход в тетрадку Юхновской!
– Чего пялить, если у нее еще ни цифры не написано! – возмутился Оська. Хотя возмущаться, когда говоришь с Розой-Угрозой – себе дороже.
– Еще и хамишь! Встань сейчас же!
“Наверно, с утра полаялась с мужем”, – подумал Оська. И, видимо, эта мысль прочиталась у него на лице.
– Ты что-то умничать стал последнее время…
Оську опять дернуло за язык:
– А вам только дураки нравятся, да?..
– Что-о?.. А гуляй-ка ты, друг любезный, из класса. Отправляйся к завучу и скажи, что я сняла тебя с контрольной за подглядывание в чужие тетради. А я постараюсь, чтобы эту контрольную ты писал осенью!
“Ага, в другом пространстве”, – буркнул под нос Оська. И, уходя, довольно крепко закрыл за собой дверь.
