стене, следуя за звуком, который ведет меня к человеку, которому осталось недолго.
Я останавливаюсь перед комнатой мисс Эвелин, и сердце сжимается. Она одна из моих любимых постоялиц. Крошечная женщина с мягким сердцем и солнечным характером, отчего ты чувствуешь себя особенной просто оттого, что находишься в ее компании.
Но отрицать невозможно. Она здесь, песня ее души.
Еще тихая. Немного вдалеке, но скоро смерть придет за мисс Эвелин.
— На.
Заставляя меня подпрыгнуть, бабуля возникает из ниоткуда и сует что-то в руки. Я готова сказать ей: «Нет, здесь нет смерти». Но она уже знает, что я что-то заметила. Возможно, она шла следом за мной из холла.
Я опускаю глаза на обернутый в пищевую пленку сверток. Поверх завязана черная ленточка с петельками по краю, а под нее подложен черный папоротник. Кекс «Зебра». Темные полоски пронзают ломтик бисквита из сладкой патоки и пряной корицы. Два ингредиента, которые могут скрыть прогорклый вкус масла пожирателя грехов.
— Ах, привет, милая. — Мисс Эвелин поднимает глаза от книги. «Ромео и Джульетта», естественно, — ее любимая. — Ты принесла мне того прекрасного кекса? — Она поглядывает на подарок у меня в руках.
Я кидаю быстрый взгляд на бабулю, которая уже удаляется в сторону холла. Затем на мисс Эвелин, которая терпеливо ждет с яркой улыбкой.
Перед смертью она кажется крошечной. Я паникую на минуту — что, если бабуля просчиталась и положила в кекс слишком много масла? Я могу убить ее на ровном месте. С другой стороны, ее муж умер несколько недель назад, а она без него ужасно одинока.
Мы проводим ритуал сбора урожая многие годы, но сегодня все это кажется неправильным.
Волоски на моих руках встают дыбом. В комнате только мы с Эвелин, но я могу поклясться, что мы не одни. Возможно, это то, во что сердце хочет верить, но кажется, будто Адэйр сейчас с нами и напоминает мне о ценности жизни.
У мисс Эвелин из родных только дочь. Может, старушке немного осталось на этой земле, но решать не мне. Особенно пока у нее есть близкие, которые хотят провести это время с ней.
Я опускаю глаза на кекс в руках и делаю то, чего никогда не делала прежде.
— Ах, вы про это? — говорю я, поднимая сверток. — Нет, мэм. Это не пропекшийся банановый кекс, который мы случайно взяли с собой. — Я кидаю отравленную выпечку в мусорную корзину.
Глава 3
Язык умирающих
Я — заговаривающая смерть. Я не исцеляю. Я не лечу людей от их недугов. Я говорю со смертью. Шепчу ей то, что она хочет услышать. Объясняю ей, почему меня любить лучше, чем того, кого она хочет забрать. Смерть жаждет быть желанной, как и все мы. Я убеждаю смерть, что люблю ее больше всего, а затем призываю ее.
Забавно, ведь я не помню, что носила на прошлой неделе, не то что семь лет назад, но почему-то помню, что было на нас с Адэйр в тот день, когда я попыталась спасти собаку.
Адэйр Соррелл была резкой девчонкой с бровями суровыми, как нотации. Ее каштановые волосы были тонкими, короткими и вечно неуверенными, в каком направлении им лежать. От обилия веснушек ее лицо казалось грязным — проклятие наших шотландских генов. И если приличная одежда является перевешивающим недостатки достоинством, скажем просто, что достоинств у Адэйр не было. В ее гардеробе было больше красок, чем у Элтона Джона. Она была одета в травянисто-зеленые шорты и топ с фиолетовыми разводами, который сшила из двух кружевных салфеток. Слава богу, она добавила подкладку, а то соски виднелись бы сквозь кружева.
У меня все было проще: полосатая футболка, синие шорты с белой отстрочкой и обычные белые кеды. Мне такой наряд подходил. В нем я сливалась с толпой, не отличаясь от других детей в Америке. Слияние с толпой мне как раз и нравилось. Плохо было уже то, что мать меня бросила, но иметь в бабушках старую ведьму было катастрофой. Мне не нужна была вызывающая одежда.
Был один из тех жарких летних дней, которыми особенно любит душить Джорджия, — когда кажется, что ты вот-вот вплавишься в асфальт. Мы были на грани знакомства с мальчишками — в той промежуточной стадии, когда подростком мы еще не стали, но уже начинали вести себя соответствующе, потому что знали: близится нечто новое и волнующее.
Мы с Адэйр пешком протопали две мили по улице Правосудия (не считая двух хлопковых полей), чтобы добраться до крошечного магазинчика «На бегу», куда местные забегали по пути куда-то еще. Дедуля сотни раз приводил нас сюда в детстве. Это всегда совпадало с тем, когда бабуля пилила его по очередной чрезвычайно важной причине. Тогда он объявлял, что страшно хочет колбасы, и брал нас с Адэйр с собой, спасая от бабулиного гнева.
«На бегу» за годы не сильно изменился. Квадратное деревянное здание с грунтовой парковкой, которое торчало на этом месте лет сорок. Когда-то там была маленькая церковь, а теперь продавались продукты, стояла витрина с конфетами и чипсами, шкаф с газировкой, летом можно было купить свежие овощи, а у дальней стенки находился отдел кулинарии. Иногда по субботам и воскресеньям Тощий Джим (который не был тощим и которого на самом деле звали Джеймс) устанавливал гриль и жарил ребрышки и рваную свинину, которые продавал на бумажных тарелках.
Драчун и Дед, два старика, которые, казалось, были неотъемлемой частью здания, всегда сидели перед ним на деревянных стульях и наблюдали за проезжающими машинами — теми немногими, что проезжали. Входная дверь, старая и уставшая от долгих лет работы, скрипела, когда ее открывали. Но в помещении был арктический оазис.
Бубба Дунн, владевший «На бегу», весил сотни три фунтов и носил джинсовый комбинезон поверх рубашки с длинным рукавом триста шестьдесят пять дней в году. Мощный кондиционер, установленный на стену, трудился усерднее раба на плантации, чтобы держать в магазине температуру морозилки. Болтаться без дела там было запрещено, но мы с Адэйр не торопились, бродя между неустойчивых витрин, будто не в состоянии решить, что выбрать, прекрасно зная, что возьмем то же, что и всегда: кусок колбасы, сырную нарезку, соленые крекеры и ледяную «Кока-колу». Летняя жажда требовала освежающего, сладкого жара, дать который могла только покрытая изморозью бутылка газировки.
Нам не особо нравилась идея обедать снаружи за столиком для пикника, но он стоял в тени столетнего дуба, и дул неслабый ветерок. Справившись с едой, мы принялись пересчитывать сдачу
