Однако одного взгляда на мать было достаточно, чтобы понять, что надежды напрасны, и все же Маргарита сделала попытку:
— Мадам, мне необходимо время, чтобы восстановить здоровье после падения с лошади… Я должна лежать…
Акушерка старательно отводила взгляд в сторону, ясно, что ничего не получится. И все равно:
— Иначе у меня может не быть детей…
— Кто это вам сказал?
Маргарита кивнула на акушерку, прекрасно понимая, что та просто откажется от собственных слов, королевский взгляд заставлял делать это и не таких стойких.
— Мадам Марсель не вполне уверена в произнесенных словах. Не так ли, мадам?
— Да, конечно, я сказала лишь предположительно… Принцессе нужно поберечься, не ездить пока верхом… не танцевать…
Под внимательным взглядом королевы она быстро поправила сама себя:
— Много не танцевать…
— Вы свободны, — махнула ей рукой Екатерина и так же знаком подозвала дочь к себе. Дождавшись, пока акушерка выйдет из комнаты, спокойно посоветовала: — Если уж вам так хотелось отложить свадьбу, могли бы найти другой повод.
У Маргариты выступили слезы:
— У меня действительно все болит.
— Вы не собираетесь кричать об этом на весь дворец?
— Нет, но я намерена сказать об этом королеве Наварры и моему жениху. Они должны знать.
Несколько мгновений, которые показались Маргарите вечностью, Екатерина Медичи смотрела в лицо дочери, потом устало вздохнула:
— Идите к себе и ложитесь в постель. Вы ведь должны лежать? Вот и лежите.
Немного погодя королева сама принесла дочери обезболивающее и настояла, чтобы та выпила. Проваливаясь в сон, Маргарита подумала, проснется ли вообще. Ей уже не хотелось открывать правду будущей свекрови или мужу. Не будет детей, и ладно, мать вон едва не умерла, рожая последних двойняшек. А уж рожать от Генриха Наваррского Маргарита не желала вовсе.
Наконец удалось договориться по всем вопросам, Маргарите срочно увеличили ее вдовью долю и само приданое, добавили драгоценностей в качестве подарков, уже из своей Наварры был вызван сам Генрих, уже начали съезжаться в Париж будущие гости. Против этого брака были, казалось, все: и католики, и протестанты, но упорство королевы-матери способно пробить любую стену. Оставалась только одна — разрешение папы, без него ни один епископ не решился бы венчать столь странную пару. Все прекрасно понимали, что, если разрешения не будет, Жанна д'Альбре не согласится либо действительно потребует перехода невесты в протестантство. На это надеялась и Маргарита. Не будучи слишком набожной, она тем не менее твердо отказалась становиться гугеноткой. Жанна слабо улыбнулась: посмотрим, милочка, как ты запоешь в Беарне…
И вдруг…
Королева Наварры жила в доме своего племянника принца Генриха де Конде на Гренель-Мент-Оноре, будучи слишком подозрительной, чтобы пребывать вместе с королевской семьей в Мадридском замке. Королева-мать слыла опытной отравительницей…
Вообще, Жанна д'Альбре чувствовала себя с каждым днем все хуже, она давно страдала чахоткой, но даже сама себе не желала сознаваться, что ангел смерти пролетает подчас слишком близко. Хотелось женить сына, забрать невестку в Беарн, наладить жизнь там, а тогда и умирать можно. Хорошо бы, конечно, внука, но королева Наварры понимала, что этого уже не дождется.
В июне ей стало совсем плохо, неделю длилась сильная горячка, в результате которой Жанны д'Альбре не стало. Гугеноты немедленно приписали ее смерть отравлению. Разве не подарила Екатерина Медичи королеве Наварры тончайшие перчатки, пропитанные ароматным составом? Да, сшитые из козлиной кожи столь тонкой выделки, что помещались в ореховой скорлупе, они умопомрачительно пахли и на руке сидели, словно вторая кожа. Известно, что подобные вещи пропитывали смертоносными ядами Руджиери, знаменитые алхимики-отравители, служившие Екатерине Медичи.
Мало кто поверил вскрытию, которое показало, что легкие королевы давным-давно пришли в полную негодность, что под черепом у нее полно волдырей, явно причинявших неимоверные головные боли, любое усилие для Жанны д'Альбре было смертельным, удивительно, как она не умерла раньше.
Не умерла, успела подписать договор о предстоящей женитьбе сына на Маргарите и вызвать самого сына в Париж.
Гонец доставил известие стремительно, всего за два дня, но Генрих спешить не стал, он не рискнул появиться в Париже в одиночку, а многочисленная свита нестись с такой скоростью не смогла бы. Мать похоронили без сына, похороны были весьма скромными…
Маргарита стояла у смертного одра Жанны д'Альбре, задумавшись настолько, что даже не услышала, как тихонько подошла мать.
— Теперь вы станете королевой Наварры, дочь моя…
Да, конечно, это корона, хотя само королевство таково, что его можно обойти пешком, не утрудив ноги.
Кровавая свадьба
Принц прибыл через месяц с немалой свитой — девять сотен дворян-гугенотов! Все они приехали в черном в знак траура по королеве Жанне.
Париж ужаснулся, все, что могло, немедленно закрылось, — ворота, двери, ставни… Гугеноты пострашней воров и насильников. Почему? Никто не знал, но все боялись. И впрямь, появление такого количества (ведь у каждого дворянина была либо своя свита, либо просто слуги) одетых в черное гасконцев, решительных, грубоватых, смотревших с вызовом и готовых на любую обиду ответить звоном оружия, не добавляло спокойствия столице Франции. Город притих…
Сам Генрих, теперь уже король Наварры, занял в Лувре покои, в которых когда-то жила супруга короля Франциска I. Наваррцы и их монарх явно были смущены блеском французского двора. Но куда больше Генрих был смущен на следующий день, когда встретился со своей невестой. Принц де Конде посоветовал жениху не принимать этот брак как подарок судьбы:
— Еще неизвестно, кому больше повезло, вам или ей.
Генрих вымылся после дороги, отдохнул, был вполне нарядно одет, но перед Маргаритой откровенно смутился. Он помнил свою троюродную сестру (его бабка была сестрой деда Маргариты) совсем девчонкой, беспокойной, любопытной и вечно получающей выволочки, а то и розги от матери. Теперь пред ним предстала обаятельнейшая красавица, образованная, умная, обольстительная, умеющая поддержать любой разговор, элегантная… Генрих смотрелся рядом со своей невестой, словно тяжеловоз с пашни рядом с грациозной ланью.
Не слишком отличались от своего короля и его придворные, рядом с разряженными, напомаженными, облитыми духами французами беарнцы выглядели стаей черных ворон.
Увидев, что за прошедшие годы Генрих хотя и превратился в крепкого молодого человека, в сущности изменился мало, оставшись коренастым крестьянским парнем, каким его пытался воспитать дед, Маргарита с трудом сдержала готовые брызнуть из глаз слезы. И это ее будущий муж и его свита?! Рядом с этими людьми ей придется жить?!
