Читаем без скачивания Объявляю убийце голодовку - Инна Павлова

Приятные мысли отвлекли от наблюдения за реакцией окружающих на плоды моего творческого эксперимента. Войдя в палату, я поначалу не смогла правильно интерпретировать вопль Аллочкиной престарелой соседки и поголовный ступор всех остальных.

— Голубушка, может, ты со мной хоть поздороваешься? Или так и будешь молча пялиться? — вызверилась я.

Алла встрепенулась, и в глазах мелькнуло подобие мысли. Уж не знаю, умной или как обычно, но заговорила она не сразу. Пришлось еще разок напомнить ей о хороших манерах.

— Танька, что с тобой?! Кто тебя так?!

— Под трамвай попала! — огрызнулась я. — Выйдем. Есть разговор.

Обмениваясь опасливыми взглядами с товарками по несчастью, Аллочка протиснулась к выходу, и мы направились в конец коридора для приватной беседы.

— Ты что с собой все-таки сделала? — не отставала подружка. — И главное — зачем? Ты хоть в зеркало смотрелась?

— Я-то смотрелась. И даже не один раз, — рассердилась я. — А вот ты, по-моему, с того дня, как сюда попала, к косметичке вообще не притрагивалась! И это при том, что делать тебе все равно тут нечего. Или ты тоже озаботилась своим профессиональным совершенствованием и кропаешь в мое отсутствие научные труды?

Аллочка, как и следовало ожидать, обиделась. Критики она не выносит совершенно. Но сейчас мне ее обида была даже на руку. Она перестала приставать с дурацкими вопросами, и я приступила к инструктажу.

Прежде всего я вкратце остановилась на событиях, предшествовавших моему сегодняшнему визиту, и, по мере того как лицо у впечатлительной Алки вытягивалось, а глаза округлялись, просветила ее, о потере каких впечатлений глупышка печалилась.

— Ты больше не жалеешь, что тебя вчера со мной не было?

Подружка промолчала, но по выражению ее лица я заключила, что больше всего она сожалеет о знакомстве со мной, которое, как она теперь понимает, помимо большого женского счастья, пока еще весьма проблематичного, может принести ей такое количество неприятностей, что они перетянут все имевшиеся до сих пор положительные моменты нашего общения.

Так и не дождавшись ответной реплики, я приступила к основной части, а именно пустилась в объяснения того, что ей предстоит проделать в самое ближайшее время.

— Сдурела?! — взвилась подружка, когда до нее помаленьку начал доходить смысл моей прочувствованной речи. — Ты хочешь, чтобы я одна пошла к этим бандитам?! Да никогда в жизни! Они зарезали твоего покойника, и они не задумываясь пристукнут меня! Ты это называешь личным счастьем?!

Странная у нее все-таки логика. Если, конечно, полное отсутствие таковой заслуживает столь деликатной формулировки.

Ну с чего она решила, что ребята кого-то убили? Или хотя бы ранили? У меня, например, никаких свидетельств их причастности к преступлению не имеется. И зачем они, если собирались с кем-то расправиться, посадили меня в каморку? Чтобы я оказала их жертве экстренную помощь?

Тратить время на уговоры я не стала. Просто напомнила подружке, что если меня все-таки убьют как ненужного свидетеля (совсем не обязательно, чтобы это сделали именно стажеры), то наносить разметку на пришкольный стадион и вешать шторы ей придется самостоятельно.

Вот теперь она запаниковала по-настоящему, и я удостоверилась, что пойдет и сделает все, что скажу. А может, даже проявит собственную инициативу. Во всяком случае, увиливать не станет. Я принялась по новой объяснять свой план.

Мне, наверное, следует подробнее остановиться на причине, по которой Аллочка так боится остаться на трудовом фронте без моей поддержки.

Я уже упоминала, что ее безропотность и неумение противостоять хамству и нахрапистости родного руководства привели к тому, что администрация на ней катается без зазрения совести. Ее то и дело оставляют после уроков на субботники, дежурства, очередные, внеочередные и вообще не запланированные; ставят на всевозможные замены и во всех классах, хотя преподает она биологию. И каждый раз, как ей приходится заменять математику или английский, она впадает в панику.

Понятное дело, если я оказываюсь поблизости, то облагодетельствовать подружку очередным поручением оказывается значительно сложнее. А кроме того, я по возможности стараюсь или остаться с ней и помочь (если уж отбрыкаться никак не получается), или просто делаю сама. Иначе она уже давно бы наложила на себя руки или оказалась там, куда я чуть было не попала вчера, когда собиралась вышибанием железной двери привлечь к себе внимание общественности.

Мы и подружились в тот момент, когда убитая горем молодая специалистка сидела на бордюрном камне пришкольного стадиона и размышляла, каким бы не слишком мучительным способом уйти из жизни. Я как раз бодро чесала мимо, и мысли меня одолевали совершенно прозаические.

Я прикидывала, что надо прикупить по дороге, дабы обеспечить вожделенный калорийный и полноценный ужин своему первому мужу. Результат моих усилий досконально проверялся его матушкой ежевечерне. Как по телефону, так и лично. Посему приходилось к питанию благоверного относиться со всей возможной серьезностью (например, калории я подсчитывала не менее скрупулезно, чем впоследствии обрабатывала результаты экспериментальной части диссертации).

Пройти мимо несчастной оказалось выше моих сил, и с тех пор мы неразлучны.

Мой тогдашний супруг остался не только без калорийного, но и без ужина вообще, а его маман задалась вопросом, не промахнулись ли они с сынулей в выборе ему подруги жизни. Очевидно, я не раз давала поводы для недовольства, потому что, когда через полгода, ошалев от капризов супруга и попреков его родительницы, я выставила родимого за порог, ни он, ни его матушка почти не возражали.

— Ты все поняла? — спросила я по окончании инструктажа.

— Вроде да, — с сомнением протянула Алла. — Я ищу в хирургии стажеров, чтобы взять у них координаты уборщицы Наташи и заодно узнать, почему за нами вчера не пришли.

— Правильно, — похвалила я. — А зачем тебе понадобился Наташин адрес?

— Так ты же просила! — удивилась Аллочка.

Я вздохнула и закатила глаза.

— Я тебе говорила, о моем пребывании в больнице мальчикам пока знать не обязательно. Мало ли кому они об этом ляпнут! На меня ты ссылаться никак не можешь!

— Ну, не знаю, мне ее координаты не нужны, — обиделась Алла и отвернулась.

Пришлось оставить попытки развить в подружке способность к импровизации и разжевать все, что от нее потребуется.

— Тебе нужна работа!

— Вот еще, — фыркнула эта аристократка. — Работы у меня больше чем достаточно. Вот от денег бы я не отказалась, но за так. Ни на какой дополнительный приработок не соглашусь!

Ну что ты с ней будешь делать? Не соображает девка совершенно! Может, зря я ее грудью от замен уроков математики прикрывала? Глядишь, позамещала бы полгодика ушедшую в декрет Маргариту Николаевну, так и в мозгах бы просветлело. Хотя что сейчас сокрушаться о том, что было в прошлом? Надо смотреть в будущее и не повторять своих ошибок. Больше я и пальцем не пошевелю. Замещать будет все. По полной программе.

Вообще-то мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось превратное впечатление об Аллочке как о существе никчемном. Она хорошо знает свой предмет, с удовольствием его преподает, и у нее полное взаимопонимание с детьми. Они, кстати, тоже ее опекают, стараются не расстраивать, и, если бы не потуги администрации навязать молодым учителям, как минимум, две-три дополнительные специальности — уборщиц, маляров и штукатуров, — ей бы было не о чем мечтать.

Так что учитель она хороший. И мне ни разу не приходилось помогать ей в сугубо профессиональном плане. Как, например, пожилой даме бомжевато-нечесаного вида и профессорского звания, вздумавшей ставить у нас в школе творческий эксперимент. Что-то на стыке музыки и литературы.

Я ее тогда первой увидела в учительской, где «убивала» два «окна» за трепотней с физичкой.

Правда, я сначала решила, что это новая уборщица — уж очень у нее было потрепанное платьишко, а на голове и вовсе красовалось воронье гнездо из редких седых прядей. Но тетка оказалась словоохотливой, встряла в нашу беседу и с горящими от творческого экстаза глазами принялась вещать о том, как она понесет нашим детям культуру и подлинное просвещение. По собственной методике и на основе самолично разработанной программы.

Мы с коллегой попытались было объяснить, что приходить в класс надо не столько с программой, сколько с определенным опытом работы с детьми, но дама излучала нечеловеческое свечение и стрекотала так быстро, что вклиниться в ее поток нам не удалось.

Заверив напоследок, что в детях она в силу своих многолетних исследований разбирается значительно лучше нас, профессорша поучительно изрекла, что подлинные знания и культура никого не оставят равнодушными, и с чувством большого самоуважения покинула учительскую, оставив немногочисленную аудиторию в состоянии легкой прострации и тяжелых комплексов неполноценности.