— А что я еще должен испытать?
— Одному Богу известно.
— Не хочу, Соня. — По его щекам текли слезы. — Хочу жить как раньше. Ничего не знать, ничего не понимать, ничего не бояться.
Он оставил ее, медленно отошел в угол, присел на корточки и затих.
Сонька присела рядом. Михель обнял ее, прижался, и так они какое-то время сидели молча. Наконец воровка вытерла ладонью свои мокрые глаза, поднялась.
— Мне пора.
— А я?
— Жди, когда выпустят. Подержат, помурыжат и выпустят. Что с тебя возьмешь, с придурка?
У выхода Сонька остановилась, с усмешкой сообщила:
— Мы тут ведь с тобой не одни, Михель. У нас дочка.
— Дочка? — спросил он удивленно.
— Да, дочка… Михелина.
— Моя?
— Наша.
— Тоже на каторге? А ее за что?
— За мать.
Михель зашептал:
— Нужно бежать! Хотя бы ради дочки! Здесь нельзя оставаться! Подохнем!
— Нужно. Но об этом потом. — Сонька оглянулась, тихо предупредила: — Главное, чтоб никто ничего не понял. Оставайся таким, каким был… Придурком оставайся! А все остальное придумается. Я еще приду к тебе.
И налегла на дверь.
Михелина сидела за столом в кабинете Гончарова, пила чай, вела с начальником поселения неторопливую, с элементами кокетства беседу. Никита Глебович курил тонкую ароматную папироску, щурился от дыма, внимательно, с интересом изучал симпатичную каторжанку.
— Я — коренной петербуржец, — произнес он мягким баритоном. — И, по моим сведениям, вы также проживали в столице.
— Да, это так, — кивнула Михелина.
— Ваша сестра, Табба Блювштейн, в свое время являлась примой оперетты и была широко известна как Табба Бессмертная. Я не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
— Я был однажды с маменькой на «Летучей мыши», и до сих пор у меня в памяти ваша блистательная сестра.
— Благодарю, — склонила голову Михелина.
Поручик развернул конфету, но есть не стал, отложил в сторонку.
— Как давно вы не видели ее?
— Я на каторге уже почти пять лет. Можно посчитать, сколько лет я не виделась с сестрой.
— Простите, не подумал. — Начальник грациозно поднялся, достал из буфета бутылку вина, поставил на стол. — Вино давно употребляли?
Девушка рассмеялась.
— Пять лет назад.
— Не желаете?
— До барака не дойду.
— Вас проводят. — Гончаров улыбнулся, показав крепкие белые зубы. Налил в два фужера, один из них пододвинул к девушке. — Пригубите, французское.
— Будете раскалывать? — усмехнулась Михелина.
— Отнюдь, — пожал плечами Никита Глебович, отпил половину своего фужера. — Раскалывать вас не на чем, о каждом вашем шаге мне докладывают немедленно. — Он снова сделал глоток. — Мне доставляет удовольствие беседовать с вами, будто за окнами нет этой дикой зимы, унылого поселка, изможденных серых лиц… Вино, необязательная беседа, красивая девушка.
— В одежде каторжанки.
— Не поверите, она вас красит. Появись вы в обществе в таком наряде, вы бы немедленно стали законодательницей моды.
— Вы мне льстите, — смущенно улыбнулась Михелина.
— Ни в коем разе. Вы действительно красивы и сами это прекрасно понимаете.
— Тем не менее больше не пейте. Иначе вы скажете еще что-нибудь, и я окончательно зазнаюсь.
— Не зазнаетесь. Я не допущу этого. — Гончаров через стол дотянулся до руки девушки, поцеловал ее. — Я готов произносить вам комплименты регулярно.
Каторжанка поднялась.
— Думаю, мне пора идти.
— Я вас напугал? — поднял брови поручик.
— Нет. Просто, думаю, мама уже вернулась.
От задетого самолюбия Никита Глебович слегка покраснел, мягким, но не допускающим иного толкования тоном произнес:
— Я, милая барышня, здесь хозяин. И ваша мать будет ждать вас столько, сколько мне захочется.
Михелина вновь опустилась на стул, заметила:
— Речь не мужчины, но начальника.
Гончаров, проглотив насмешку, примирительно сказал:
— Не обижайтесь. Мне свойственно мгновенно впадать в необъяснимый гнев. И я сам от этого страдаю. Имейте это в виду.
— Постараюсь.
— И еще имейте в виду. Пару дней назад я имел разговор с господином, которого давеча убил здешний сумасшедший. Кстати, ваш отец. И сей господин предсказал мне, что от одиночества, тоски, бессмысленности здешней моей жизни я начну звереть. Так вот, мадемуазель, просьба. Не дайте мне скатиться до такого состояния. Если иногда мне понадобится ваше присутствие, отнеситесь к этому с пониманием. И с терпением.
Поручик поднял на каторжанку наполненные неожиданной влагой глаза, ждал ответа.
— Как прикажете, — тихо произнесла наконец та.
— Приказываю. А теперь ступайте.
Михелина поднялась, двинулась к порогу.
— Минуточку! — остановил ее Гончаров. — Скоро Новый год. Надеюсь, мы встретим его вместе.
— Ваша надежда тоже звучит как приказ, — улыбнулась она и толкнула дверь.
Никита Глебович провожать гостью не стал, налил полный фужер вина и с удовольствием выпил его до дна.
Табба украшала елочку в своей комнате — развешивала игрушки, завитые ленточки, сладости, одновременно прислушиваясь к голосам, звукам рояля, смеху, которые доносились из большой залы.
Княжна принимала гостей по случаю приближающегося Нового года.
Бывшая прима сделала маленький глоток вина из фужера, попросила Катеньку, поднесшую очередную коробку с игрушками:
— Проследи, когда гости станут уходить, и доложи мне.
— А вы не желаете выйти к ним?
— Нет, мне здесь лучше. Плавное, не пропусти князя Андрея.
— Я поняла.
Прислуга ушла. Табба направилась к буфету, достала бутылку хорошего крымского вина, налила половину фужера и, глядя из окна на широкую мрачную Неву, стала не спеша пить.
Вернулась к елке, снова принялась наряжать ее.
Услышала торопливые шаги, оглянулась на дверь.
— Гости уходят, — запыхавшись, сообщила прислуга. — Княжна провожает их.
— А князь Андрей?
— Ждет, когда княжна вернется.
— Оставайся здесь.
Бессмертная осторожно подошла к двери, через дверную щель стала наблюдать за залой.
Она увидела князя, прихрамывающего по паркету, обратила внимание на дворецкого, почтенно застывшего в стороне. Затем в залу вбежала Анастасия, с ходу обняла кузена, расцеловала его в обе щеки. Сообщила ему на ушко что-то смешное, оба рассмеялись. Андрей взял трость и в сопровождении дворецкого направился к выходу.
Бывшая прима спешно миновала анфиладу комнат, стараясь таким образом опередить князя, и как бы случайно вышла навстречу ему на парадной лестнице. Смущенно улыбнулась, протянула руку:
— Здравствуйте, князь.
Тот с отрешенным удивлением взглянул на нее, взял руку, поднес к губам.
— Здравствуйте, мадемуазель. Почему я не видел вас среди гостей?
— Вам меня не хватало?
— Вас не хватало всем.
— Грубая лесть, князь. Мне было бы намного приятней, если бы мое отсутствие заметили только вы.
— Я его как раз и заметил.
Князь, деликатно поддерживаемый дворецким, стал спускаться по ступеням. Табба двинулась следом.
— Вы чем-то расстроены? — спросила она.
— Да нет. Дела, — ответил князь, стараясь не оступиться.
Девушка взяла его под руку, отстранив дворецкого.
— Ступай к себе.
Тот нехотя исполнил приказ, князь же вопросительно повернул голову в ее сторону:
— Вы желаете что-нибудь сообщить мне?
— Последнее время вы стали избегать меня.
— С чего вы взяли?
— Мне так показалось. Я что-то не так делаю?
— Господь с вами, — пожал плечами Андрей. — Видимо, я настолько поглощен своими проблемами, что не всегда адекватно воспринимаю окружающее. Но я по-прежнему отношусь к вам с уважением и нежностью.
— Я этого не заметила.
— Что я должен сделать, чтобы вы заметили?
— Хотя бы помнить, что я живу в этом доме и почти что член семьи княжны Анастасии.
— Обещаю, что при следующем визите непременно буду интересоваться вами.
— Благодарю, князь.
Андрей двинулся было дальше, но остановился.
— Последний раз я получал весть от Михелины полгода тому. Вам ничего более неизвестно о ней?
Табба пожала плечами, холодно ответила:
— Нет, только то, что известно вам. До свидания, князь, — и зашагала наверх.
Анастасия ждала ее. В ней трудно было узнать ту девочку-подростка, которая более пяти лет тому приютила у себя Соньку и ее дочерей. Сейчас это была вполне зрелая девушка шестнадцати лет, красивая, холодная, высокомерная.
Княжна шагнула навстречу бывшей приме и, по обычной своей манере слегка вскинув подбородок, поинтересовалась:
— Почему я не видела вас среди гостей?
— Не хотела смущать вас, княжна. Вдруг скажу не то. Или выпью лишку.
