трудно! Какими монументами нужно почтить память тех, кто прошел через кровь и боль, кто день за днем живет во этом кошмаре, тем, кто защищает Родину не щадя себя, кто живет и снова идет в смертельный бой.
– Дочка, ты что мешкаешь? – раздался снизу голос. – Прыгай давай.
Лиза опустила голову и увидела насмешливое и доброе лицо солдата с густыми прокуренными усами. И не было в его лице ничего сурового, каменного. Улыбчивый дядька, который по возрасту годился ей в отцы. И глаза добрые, теплые.
– Испугалась, пигалица?
– Я сейчас, дядечка, – заулыбалась Лиза, у которой вдруг на душе стало необыкновенно хорошо от ощущения человечности, от ощущения потребности этих людей в простой солдатский форме слушать и слышать музыку.
А ведь они рады нам, мы ведь для них частичка мирной жизни, частичка того, что осталось дома, там, где их семьи или где воспоминания о чистом и светлом довоенном времени. И Лиза подала руки, позволила поймать себя и поставить на землю. И дядечка в солдатской форме отряхнул ее старенькое пальто и подал небольшой вещмешок, который Лиза забыла в машине.
– А ты, что ли, певица? – спросил солдат, продолжая смотреть на девушку добрыми глазами.
– Ну, не совсем, – засмеялась Лиза. – Я еще только учусь, но я обязательно стану певицей, музыкантом!
– А нечто на певиц учат? – искренне удивился солдат. – На механизаторов учат, знаю. Сам учился. Другим рабочим специальностям учат, а чтобы на певиц… Ну ты меня, дочка, удивила!
– А вы думаете, что певицами рождаются? – снова рассмеялась Лиза.
На душе у девушки было очень волнительно и хорошо. Она была здесь, приехала, где-то здесь и Коля. И она обязательно его встретит. И солдаты – такие душевные и простые люди. И ей хотелось смеяться и петь, петь для этих людей, разговаривать с ними со всеми, видеть их глаза. И хотелось, чтобы все вокруг тоже улыбались.
– Я думал, что как у нас на селе, – развел руками солдат. – Как от батьки с мамкой дар появился, так и поют за околицей на зорьке вечерней да на свадьбах. И все село знает, в каком доме певунья живет и откуда ее звать на праздники и гулянья. А оно вон как! Учиться, говоришь, нужно?
– Обязательно учиться, – уверенно заявила Лиза. – Чтобы что-то делать хорошо, этому надо обязательно учиться. Дядечка, а скажите, где у вас тут танкисты?
– Ишь ты какая? А на что тебе танкисты?
– У меня там… – Лиза замялась, не решаясь произнести то, что давно уже чувствовалось внутри, с чем она сроднилась. Но это было ее личное. Все же она собралась с духом и выпалила: – У меня там жених!
– Ну, если жених, так надо было написать ему, что ты приезжаешь. Командиру бы написала на его полевую почту, он бы сам обратился по команде. А так, кто ж тебе, дочка, скажет, где тебе твоего суженого искать.
– А у меня номер его полевой почты есть, – засуетилась Лиза и полезла во внутренний карман своего пальто.
Булавка, на которую этот карман был застегнут, никак не хотела раскрываться. От волнения не слушались пальцы. Девушка покраснела от волнения. Солдат, с которым она разговаривала, попытался успокоить Лизу, стал убеждать, что бесполезно показывать письмо. Но девушка уже достала носовой платок, в который аккуратно были завязаны письма. Стопка мятых треугольников из бумаги.
– Вот, вот, смотрите, дядечка! Вот номер полевой почты! Ведь мне же по номеру могут сказать, где находятся танкисты, ведь им же почту тоже доставляют.
– Дочка, да пойми же ты. – Солдат нахмурился, видя, что Лиза вот-вот заплачет. – Война ведь. А это армия. Не положено никому знать, где какая часть находится. Только командованию положено знать да почтальонам. Им сам бог велел. Не знаю уж, что и посоветовать. Ты поговори в штабе. Вас вон как душевно встречали, разместили даже с банькой. Поговори в штабе, может, тебе и помогут.
Немецкий майор молчал всю ночь. Его можно было понять, всю степень морального потрясения. Совсем недавно он во главе своего батальона атаковал наши позиции, был уверен в своей победе, в победе немецкого оружия и ничтожности славянской расы, и вдруг в один момент все переменилось. Фланговый удар всего одной танковой роты русских, и конец всему. Огонь, паника, гибель солдат, горящие бронетранспортеры, и советские «тридцатьчетверки» с красными звездами на башнях утюжат гусеницами остатки батальона. И вот уже сам командир со связанными руками, в порванном мундире, как мешок, лежит позади танковой башни, и его везут, как барана на бойню, куда-то в тыл. И нет спасения, нет никакой надежды на спасение, на жизнь. Бой проигран, победа отвернулась от доблестных германских войск. Один миг, и все рухнуло. Рухнул весь мир.
Пленный поднял глаза на того самого командира танкистов, который в мгновение ока изменил ситуацию и решил исход боя. Молодой лейтенант, уверенный, со стальным взглядом, русоволосый. Славянин! Да он мог украсить своим портретом любую выставку образцов арийской расы. И речь его почти правильная, с едва уловимым акцентом. Откуда он так хорошо знает немецкий язык? Может, из прибалтийских немцев?
– Майор Зиверс, – четко выговаривая слова, снова заговорил русский лейтенант. – Вы напрасно молчите. Своим молчанием вы только усугубляете собственное положение. Мне не надо вам объяснять, что советский народ и Красная Армия относятся к вам как к преступникам, ненавистным преступникам против всего советского народа. Спасти вам жизнь может не наша добрая воля, а ваше желание сотрудничать с нами и давать сведения. Ваша война на этом закончилась. Не старайтесь закончить еще и вашу жизнь.
– Меня расстреляют? – стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал от волнения, спросил немец.
– Расстреляют? – переспросил русский лейтенант, и серые глаза его блеснули недобрым холодным огнем. – Вы надеетесь на какие-то военные почести? А не думаете ли вы, что вас просто отведут за бруствер и пристрелят, как собаку. Или повесят, как преступника! Лучшим для вас выходом будет, если вас отправят в Сибирь валить лес и строить железную дорогу. Ваша откровенность исхода войны не решит, но снисхождение лично к вам нужно заслужить. Так что решайте.
Пленный опустил голову. Его начинающий лысеть череп чуть покачивался, будто человек про себя спорил сам с собой, и это отражалось в движениях его головы, в движении пальцев рук. Небритое лицо то и дело искажала гримаса отчаяния и муки. Полковник Островерхов смотрел на немца и нетерпеливо постукивал по столу карандашом. И со стороны это выглядело как-то даже зловеще. Вот-вот кончится терпение русского полковника, и он прикажет увести и шлепнуть пленного. Зачем с
