— С удовольствием, хоть десять. Только нет ни бумаги, ни карандаша.
— У меня все есть. — Вилли протянул Сергею карандаш и тетрадь. — Десять записок мне не надо, а две-три пригодятся. Я через час приду к тебе. Только осторожнее, чтобы никто не увидел, — добавил Вилли, поднимаясь, и внезапно с нарочитой веселостью, обращаясь ко всем, сказал:
— Да! Да! Я на фронт завтра, а вы тоже на фронт скоро поедете. Сегодня приехала из Берлина комиссия — один большой генерал и много офицеров. Среди них и ваши русские офицеры из армии Власова. Все русские будут проходить комиссию.
— Это правда, Вилли? — изумленно спросил Сергей.
— Да! Да! Об этом говорил сам обер-арцт.
— Нэхай воны сами воюють! — крикнул сверху какой-то украинец.
— Не может быть! Мерзавцы! Вот это да! Знать, до ручки докатились, если нас за них на фронт воевать посылают, — взволнованно загалдели кругом.
— Ну, теперь они нас подкармливать будут, с голода не подохнем, — сказал курносый белобрысый солдат и добавил: — Пусть мне только винтовку дадут, а кого из нее стрелять, я сам знаю.
— Э, милок! Ты только возьми эту винтовку, и тогда тебя так заарканят, что пойдешь и стрелять будешь в кого им надо, а не будешь — пулю сам от них получишь, — возразил ему лысый, заросший щетиной старик. — Тебя так в окружение возьмут, что сны твои читать будут.
— Ну это, положим, дудки, — возразил курносый и замолчал.
С утра на лагерную площадь действительно согнали всех русских пленных. Среди немецких офицеров на помосте стояли и офицеры-власовцы.
— Коспота! — обратился к пленным генерал, отдавший вчера приказ о порке Сергея. — Германски прафительство пошель нафстречу фашим шеланьям фоевать за сфопота. Сетшас перет фам путет гофорить русский полкофник.
— Товарищи! Господа! — громко заговорил высокий, полный, широкоскулый человек в форме полковника немецкой армии, выправкой и жестами явно подражавший немецким офицерам. — Германское правительство дает возможность вам, русским военнопленным, выступить с оружием в руках против большевиков. Известно ли вам, что у нашего правительства пленных нет? Есть только изменники Родины. Поэтому оно не вступило в Международный комитет Красного Креста и не оказывает вам никакой материальной помощи, как это делают правительства других стран. Вот почему среди вас, советских военнопленных, такая ужасная смертность. Я сам был в Советской Армии полковником. Я не был трусом и не сдался в плен. Я честно сражался и выполнял долг солдата. Но на войне как на войне, сказал когда-то Наполеон. Войн без пленных не бывает. Обстоятельства сложились так, что я попал в плен. Для нашего правительства я стал изменником Родины. Изменниками считают всех нас! Всем нам путь на Родину закрыт! Но мы вернемся! И только с оружием в руках! Я призываю всех последовать нашему примеру!
— За сколько сребренников продался, Иуда? Офицерскую честь на немецкие шмотки променял! — крикнул кто-то из пленных.
В сторону, откуда раздался выкрик, тут же бросились пять или шесть немецких солдат. Полковник побагровел.
— Граждане! — хриплым, простуженным голосом крикнул он. — Я знаю, не все мы мыслим одинаково. Среди вас есть и большевистские агенты, засланные для того, чтобы шпионить за вами!
— Сам ты гитлеровский ублюдок! — крикнул другой голос, уже с противоположной стороны.
— Обращаются с нами, как со скотами, а теперь воевать за них! Нашли дураков! — со всех сторон понеслись выкрики и самые отборные ругательства.
Полковник поднял руку и натуженно закричал, пытаясь перекрыть голоса:
— Перестаньте! Тише! Если кто хочет выступить, пусть идет к трибуне и прямо выскажет свое мнение. Что орете без толку, как бараны? Даю честное офицерское слово: за правду ничего не будет! Не бойтесь!
— У тебя его нет! Давать-то нечего! — крикнул опять кто-то из толпы.
— Как ты думаешь? — спросил своего соседа худенький бородатый мужичок в танкистском шлеме и обрезанной выше колен русской шинели. — Может, и впрямь ничего не будет? Семи смертям не бывать, а одной не миновать, — не дождавшись ответа, скороговоркой пробормотал он. — За Христа и пострадать можно. Бог правду любит, — сказал он и, перекрестившись, стал пробиваться к трибуне.
— Дай дорогу! Дорогу дай! Тринадцатый апостол идет! — пересмеиваясь, кричали пленные. — Эй, тринадцатый апостол, втолкуй ему, что он сукин сын!
— Вот вы сейчас, господин полковник, воевать звали, — заговорил мужичонка, останавливаясь. — Зачем воевать-то? Все люди — братья! Я за большевиков не воевал и за вас не пойду. Есть у Христа заповедь: «Не убий!» Я в Бога Единого верую. А всякое смертоубийство от дьявола идет. Вы простите меня, я человек темный, малограмотный, но мне воссиял Свет Божий. Вы, конечно, человек образованный, может, вы мне объясните, потому что, может, я ошибаюсь. Я на все войны так смотрю. Одно у них назначение — как можно больше людей истребить. А почему это так, а? — волнуясь, продолжал он. — Сластолюбие, властолюбие — грехи великие. Кто совершил грех властолюбия, того дьявол в свои лапы берет. А диавол есть лютый враг человеческий. Все цари-государи и начальники разные — слуги диаволовы.
Как только людей много накопится на земле, так цари собираются. Давайте, мол, войну зачинать! Людей много расплодилось, управлять ими трудно, да и кормить нечем. Пусть они воюют, колотят друг друга нам на потеху, пусть нас прославляют. Меньше недовольства против нас будет. Вот и сейчас собрались перед войной наш Сталин, Гитлер и Рузвельт, уселись за стол, выпили по бутылочке чертова зелия и договорились насчет этой войны. По-моему, пусть бы они между собой на кулаках дрались, а нас не трогали. Мы в стороне постоим, посмотрим: чья возьмет — того и правда!
Стоящие вокруг пленные захохотали.
— Не подумайте, господин полковник, я не политик какой, я в Бога Единого верую. А вожди, которые войны допускают, от дьявола все!
Широко заулыбались и офицеры-власовцы.
— Што он такое кофориль? — спросил генерал, обращаясь к полковнику.
— Это баптист, герр генерал, — приложив палец к виску, полковник завертел им. — Явно не шурупит.
— Што такой не шурьюпит?
— Ну, это есть мало-мало сумасшедший. А впрочем, — шепнул полковник капитану-власовцу, — возьмите проверьте. Может, это хорошо замаскированный большевистский агент. А нет, так выпорите хорошенько. — И, повернувшись в сторону мужичка, сказал громко: — На все, что ты здесь наговорил, наплевать и выбросить! Тебя в психушку надо отправить, чтобы ерундистикой не занимался.
Через минуту власовцы оттащили мужичка в ревир.
— Ну, тринадцатого апостола поволокли по кочкам, — зашептали кругом пленные.
— Эй ты, гитлеровский прихвостень! Где же твое офицерское слово? — В колоннах засвистели, заулюлюкали. Кто-то бросил в полковника увесистый камень, но, ударившись о задние перила помоста, камень отлетел в сторону.
Генерал, полковник и сопровождавшие их офицеры торопливо сошли с помоста и скрылись в комендантском бараке.
Глава VII
Борьба продолжается
Через час в этапном бараке начала работать медицинская комиссия. Возглавлял ее немецкий обер-арцт, долговязый, в пенсне, с тонкими, по-старушечьи поджатыми губами. Комиссовали врачи немцы, французы и поляки. Русских не было: не доверяли.
Стоны, жалобы на плохое здоровье не помогали. Отказавшихся вступать в армию уводили в гестапо.
— Были бы целы руки-ноги — остальное ерунда, — сказал врачам по-немецки обер-арцт.
Вечером, когда все улеглись, Сергей забился в самый тихий угол барака и раскрыл тетрадь австрийца-санитара, в которой недоставало трех листков, отданных ему как путевки в плен. Ночь была лунная, к тому же почти напротив окна, на столбе, висела мощная электрическая лампа. Положив тетрадь на подоконник, Сергей начал писать печатными буквами:
«Дорогие братья!
Не верьте гитлеровским провокаторам! Не забывайте, сколько ваших братьев и сестер замучено в их кровавых застенках, сколько миллионов людей они заморили голодом! Теперь, когда фашисты почувствовали свою обреченность, они, как утопающий за соломинку, ухватились за идею уничтожения России руками самих русских.
Будьте мужественны! Наши братья идут к нам на помощь! Конец фашистской Германии близок!»
— Написал? — некоторое время спустя спросил его Тимофей, сидевший рядом.
— Да. Семь экземпляров. Тебе три, мне четыре, — протягивая Тимофею исписанные листки, тихо прошептал Сергей. — Пойдешь в транспортные бараки. Только гляди, будь осторожнее!
— Прилепить-то я прилеплю, но, по-моему, все это детство, пустое дело. Тут агитировать некого: что такое фашисты, всем известно.
— Ты не прав, — убежденно возразил Сергей. — Среди нас есть немало темных, забитых, запуганных людей, которые верят фашистской пропаганде.
