даже сама пыталась тебя найти, но она до последнего держала твое имя в секрете. Боялась причинить тебе неудобства. Берегла.
— Надо же, какая странная девица. Жаловаться жаловалась, а подробностями не делилась. Удобно.
— Ты издеваешься?
— Не-е-ет, — тянет он, — я пытаюсь разобраться. То есть у тебя были только слова твоей драгоценной подружки о том, что какой-то козел бросил ее бедную, несчастную с пузом. При этом ни подтверждений того, что пузо от меня, ни доказательств того, что она действительно со мной связывалась, но ты вышла на тропу войны.
У меня печет глаза:
— Ты не видел, как она угасала. Не видел, как мучалась. Как страдала от мысли, что ребенок останется один.
— И даже в такой ситуации не призналась вам со Змей кто я, где я? Может, была не уверена, что я имею отношение к ее беременности?
Рука сама взлетает кверху, чтобы отвесить пощечину, но Кирсанов перехватывает ее, больно сжимая запястье.
— Да как ты смеешь!
Он сжимает еще сильнее, и у меня из брызжут слезы…
— Она всегда знала, где меня найти. И если думала, что я загнал ее в черный список, то позвонила бы с любого другого номера. Разве не так бы поступил любой нормальный человек попавший в беду и действительно нуждающийся в помощи? Я бы помог, без проблем. Но вместо этого она предпочла роль жертвенной овцы.
— Нравится изображать из себя рыцаря, когда уже все закончилось, да? — я пытаюсь вырвать руку из его захвата, но Макс удерживает, а потом и вовсе дергает так, что врезаюсь ему в грудь.
Больно до одури! Не физически, а в душе. Его прикосновения опаляют, заживо сдирая кожу. Мы враги, но я умираю от желания просто прижаться к нему и закрыть глаза.
Бой сердца, такой злой и такой знакомый, чувствуется даже через одежду. И мое собственное, едва дергаясь в конвульсиях, тянется за ним, пытается подстроиться, поймать общую волну.
— Равнодушное чудовище!
— Мммм, надо же, — отодвигает от себя. Одной рукой продолжает удерживать, а второй хватает за подбородок, вынуждая запрокинуть голову и смотреть в глаза, — И как тебе жилось с этим чудовищем? Как спалось в одной постели все это время?
Краснею до кончиков волос, злюсь, пытаясь вырваться, но Макс держит так, словно я не сильнее бабочки.
* * *
— Мучилась, наверное, бедняга, — на мужских губах появляется циничная ухмылка, — шутка ли два года трахаться с чудовищем.
Я чувствую, как пылают мои щеки.
— Макс…
— Хотя ты девка целеустремленная. Ради дела на что угодно готова. Хоть в глаза улыбаться, а за спиной травить, хоть бабу другую подложить, хоть самой ноги раздвигать.
Дергаюсь, снова пытаясь вырваться, но его хватка не слабеет ни на миг.
— Что-то не так, милая? Я в чем-то ошибся.
Я не знаю, каким образом, он все выяснил, но меня это пугает до коликов. Поэтому ляпаю первое, что приходит в голову:
— Если бы я на самом деле хотела тебя отравить, то давно бы это сделала!
— Ммм, мне сказать спасибо за то, что пощадила? Надо же, какая великодушная дева мне досталась. Повезло.
— Отпусти! — снова вырываюсь, и снова без толку. Сжимает больно и безжалостно.
— Э, нет, дорогая. Я теперь тебя никуда не отпущу. Будешь рядом, и будешь расхлебывать все, что наворотила. Это, конечно, не то долго и счастливо, о котором я раньше мечтал, но тоже неплохо. Тем более, ты мне очень крупно задолжала.
— Я ни копейки себе не оставила. Все перевела в приюты…и на счет твоему сыну!
Да, мы с Санькой поклялись, что не оставим Алениного сына на произвол судьбы. И когда он подрастет, то получит все причитающееся от горе-папаши.
— Значит, буду считать это своего рода алиментами, — недобро ухмыляется он, — Что скажешь?
Я ничего не могу сказать. Меня разрывает от эмоций.
Это не тот Макс, которого я любила. Это другой. Жестокий и презирающий меня так сильно, что это презрение чувствуется кожей.
— Ну что встала, как не родная. Раздевайся.
— Кирсанов!
— Не строй из себя недотрогу. Тебе не привыкать ради дела ноги раздвигать. Разве нет? — ядовитая насмешка разрывает душу. В ней нет ни намека на сомнения.
— Не смешно! — я пячусь от него так, словно передо мной не бывший муж, а сам черт, выбравшийся из Преисподней.
— Разве кто-то смеется? У меня не настолько развито чувство юмора, дорогая. Это ты у нас спец по «розыгрышам».
Боже… Эти глаза… В них такое полыхает, что не понятно, как я еще вообще не сгорела дотла.
Кирсанов делает шаг ко мне, а я отшатываюсь. Неуклюже, некрасиво, обеими ладонями вцепившись в халат на уровне груди.
У меня сейчас инфаркт будет.
Он же не собирается…не станет…
— Не приближайся ко мне!
Голос подводит, наполняясь истеричными нотами.
— Что не так, малыш? — Обращения, которые раньше были ласковыми, теперь звучат как издевка. — неужели испугалась?
Он передо мной, не впритык, но близко, позади закрытая дверь. Я чувствую себя в западне, и да, мне страшно. Я в жизни так не боялась, как сейчас, глядя в черные глаза бывшего мужа.
— Не смей до меня дотрагиваться!
— Надо же, как грозно, — тянет он, делая еще один шаг ко мне, — и кто же мне помешает?
Не торопится, не сомневается, не жалеет.
— Просто не подходи.
Я выскальзываю из капкана между ним и дверью, и отскакиваю в другой конец комнаты. Встаю так, чтобы между нами был тяжелый стол, будто эта никчемная преграда может меня спасти.
Макс улыбается. Кажется, его даже забавляет моя реакция. Только улыбка совсем не добрая, и я невольно шарю взглядом по столу в поисках чего-то для обороны. На краю, под листами лежит нож для бумаги. Я хватаю его, выставив перед собой.
Кирсанов вскидывает брови:
— Уже интересно.
— Не подходи.
Он полностью игнорирует мои слова. Обходит стол, останавливается на расстоянии вытянутой руки. При желании я могла бы до него дотянуться, но у меня нет сил даже переместиться на другую сторону. Все, что могу, это сжимать свое никчемное оружие.
Я заслужила его гнев. Заслужила его ненависть и ярость. Я все сделала, чтобы разрушить его жизнь, и он вправе требовать реванш. Только Аленку это уже не вернет, и разбитое вдребезги сердце не склеит.
— Ударишь? — еще ближе. Нависает надо мной, не отрывая пронзительного взгляда. — Бей, раз собралась. Хуже, чем в прошлый раз все равно не сделаешь.
Нож дрожит в моей руке, а зубы отбивают такую дробь, что слышно на весь дом.
Пожалуйста, кто-нибудь, перекиньте меня в прошлое! Туда, где не было вот этого
