меня боженька и наказал.
Нашел я все же достойного парня, из соседней деревни, что за рекой — сына мельника. Срок пришел девке семьей обзавестись, да своим укладом жить, вот я на горло любви своей отцовской, эгоистичной наступил, и выбрал жениха достойного. Он и пригож, и богат, и умен, и дочки вроде по нраву пришелся. Решили на Коляду сосватать да сговориться, а по весне и свадебку справить, как снег сойдет. Все по уму, как предками завещано.
По началу все чинно шло. Сваты ряженые в дом пришли, девку посмотрели, одобрили, поторговались, как положено, да за столом приданное обсудили, меду хмельного выпили изрядно, сговорились. Сани запрягли и веселым красным поездом на капище отправились, у богов разрешение на обручение спрашивать, да о времени свадебки, перед ликами их, договариваться
Красиво все проходило. С гимнами да молитвами пошли по кругу требы к стопам идолов раскладывать, к последнему, как и положено к Перуну-Батюшке. Волхв, каравай хлеба пшеничного положил, крынку молока парного поставил, благодатную молитву хвалебную затянул, у него голос дюже красивый, басовитый да звонкий:
Отче громам,
Перуне вышних ратаю,
Пребуди вовеки с нами,
Во молоньях, во огне, во стали,
Во рати, во честном хлебе,
Во всяком правом деле.
Крепи нас во Правде Божской стояти,
Землю-Мать защищати,
Веру Предков хранити,
А всякую кривду избыти,
А яко от Рода явлено
Так буде Тобой восстановлено!
Гой! Слава! Слава! Слава!
На последних словах пришёл-таки Громовержец, услышал. Явил волю свою, да только не такую, какую ожидали. Разверзлись небеса. Грянул весенний гром посреди зимы. Сверкнула молния, и ударила в идол божий. Раскололся тот пополам щепами. Одна часть в лес улетела, а вторая в дочку мою. С ног сбила и жизнь выбила. Рассыпалась эта половинка на кусочки, вспыхнула огнем божьего гнева, и погасла, осыпавшись пеплом, уничтожила мою и Славкину жизнь в радости, оставив с пеплом горе-горькое.
Волхв, хоть и был изрядно оглушен, он ведь ближе всех к молнии оказался, но пришел на помощь. Травами, массажами, да заговорами вернул жизнь девчонке. Да только что это за жизнь. Кому теперь калека нужна. Сваты от свадьбы отказались. Рухнуло счастье так и не начавшись.
Славуня хотела руки на себя наложить, вовремя я тогда проснулся. Не дал свершиться непотребству. Время прошло, год с тех пор пролетел…
- Как год, это же совсем недавно было. – Воскликнул недоуменно Богумир, осознав, о чем рассказывает хозяин.
- Год. – Кивнул и вздохнул, подтверждая слова Перв. – Смирились мы с дочкой, что одни теперь доживать будем, калеками. Видно, судьба такая. – Он замолчал и отвернулся.
Как током пробило парня. Время в Прави летит по-другому, что там день, здесь год. Так вот почему дед так осерчал. Не за идол свой порушенный да пожжённый он гневался, не за воровство осколка молнии, и даже не за вранье да глупые оправдания. За жизнь девичью порушенную, за мечты ее несбывшиеся, наказал. И мало. Такое простить нельзя. Такое и он сам себе простить не сможет. Человека можно лишить жизни, и это принимается как данность, но лишить его мечты, это оставить пустую оболочку, это на много страшнее смерти, такое богами не прощается. Осознание того, что надо делать, озарило яркой вспышкой разум парня.
- Отдай ее за меня. – Выдохнул Богумир.
- Что? – Не понял Перв и обернулся.
- Женюсь. – Вскочил парень. – Отдай в жены дочь. Буду ей мужем, а тебе сыном.
- Ты дурак что ли? Зачем тебе кривая девка? Нам жалость не нужна. Я понимаю, что ты мне за жизнь свою благодарен, да только то не повод ее себе да дочери моей рушить. Что это за совместная жизнь такая получиться у вас, основанная на жалости да долге, и без любви. Не согласен я, да и она не согласится. Она у меня гордая. – Он вновь отвернулся.
- Тогда оставь у себя, работником. Мне все едино идти некуда. – Богумир больше решил не упоминать о своем божественном происхождении, а притворится потерявшим память. – Нет у меня никого на этом свете. А решишь ли ты потом принять меня в семью, и отдать замуж дочь, через время поговорим. Может все изменится.
- Ну что же. Тебя я при себе, пожалуй, оставлю. Ты хоть парень и неумелый да хилый, но старательный вроде, да смышленый, да и куда я тебя по зиме в мороз выгоню, только на погибель. Оставайся. Только не вздумай мне девку обидеть. Голову откручу.
- Перуном клянусь, пальцем не трону, пока моей женой не станет. – Дед свидетель. – Воскликнул в запарке парень и осекся, осознав, что вновь прировнял себя с богами.
- Чудной ты. – Вздохнул Перв. – Но почему-то мне нравишься, есть в тебе доброта и еще какой-то стержень стальной, который не каждому даден. Описать не могу, но чувствую. – Он посмотрел в глаза. – На том и сговоримся. Живешь у нас, по хозяйству помогаешь, жизни учишься, к Славке не пристаешь с глупостями, и не смущаешь. Глянешься ей, и сам, к тому времени не передумаешь, справим свадьбу, даже несмотря на то, что ты голь перекатная, ничего за душой не имеющая. Вам моего добра на жизнь хватит, а может еще и на кузнеца выучишься, вообще хорошо получиться. Жми руку в сговоре. – Он протянул мозолистую ладонь.
- Согласен на все условия. – Ответил на рукопожатие Богумир.
- Ну вот и сговорились, вот и ладненько. – Улыбнулся Перв. Пошли, еще попаримся, вижу тебе понравилось, только, чур, теперь твоя очередь вениками махать.
Глава 4 Все равно женюсь
— Что ты творишь! — Глаза Перуна метали молнии, а голос разрывал пространство раскатами грома, и летел в ухмыляющегося и ни грамма, не переживающего по этому поводу стоящего напротив Леля. Глава пантеона был зол, нет, он клокотал рвущим душу бешенством. — Как ты посмел коснуться своей мерзкой дудкой души моего внука? Ты ничтожный «певунчик», пустой любитель любовной романтики!!! — Как ты посмел поселить в душе мальчика любовь?!
— Ну, во-первых, не дудки, а свирели. — Усмехнулся парень, а во-вторых, не «певунчик», а бог любви, а, в-третьих. — Лель вдруг резко подскочил к трону и рявкнул прямо в лицо бога грома так, что у того зашевелились волосы в бороде. — Тебе ли старому маразматику не знать, что моя музыка не действует даже на простых жителей кромки, как
