Инночка! Знаю, что ты хотела сегодня поговорить со мной, но меня не было здесь, я уходил в политотдел. Ты хотела что-то передать мне. Значит, кто-то из ваших должен быть здесь. Поэтому это письмо воздержусь пока опускать в ящик.
… В воскресенье вечером был на танцах. Танцы были в 2-х залах, но народу все равно было много. Вчерашний вечер был на занятиях, а потом смотрел фильм. Сегодня вечером придется позаниматься, а потом – позвонить тебе и узнать твои новости. Твоих писем вот уже 2 дня нет.
Ну, будь здорова, кукла, благополучна и счастлива. Привет тебе от «квадрата», доктора. Кости и др.
Успехов во всем тебе лично и твоей семье.
До свидания. Жму крепко-крепко твои руки. Уважающий тебя – Борис.
10. Обида
26 ноября 1948 года
Всякое маленькое разногласие может
сделаться большим, если на нем настаивать,
выдвигать его на первый план, если приняться
за разыскивание всех корней и всех ветвей
этого разногласия.
И, напротив, всякое большое, на первый
взгляд, разногласие, может быть раскрыто
и разрешено, если те, кого оно касается,
стремятся к их взаимному разрешению.
Инна! Прости, мое письмо будет совсем коротким.
Мне хочется только перед моим уходом на занятия сказать тебе, что я ухожу на них обиженным и на тебя, и на себя и на наш, только что закончившийся, разговор по телефону.
Хочется, чтобы всегда помнила и ты, и я, что нам совсем редко приходится слышать даже наши голоса, и совсем смешно, глупо и обидно, когда даже эти короткие минуты мы спорим и, вместо удовлетворения, уносим обиду.
Наши колкости и ирония могли быть уместными, когда мы находились вместе и всегда могли бы исправить любой не рассчитанный шаг.
Сейчас это все ограничено очень во многом, и наши старые привычки могут только усложнить наши отношения.
Если ты хоть сколько-нибудь дорожишь благополучием нашей дружбы, ты поймешь, что я прав, и не скажешь, что тебе все равно.
Борис.
15.30. 26.11.1948 г.
* * *
27 ноября 1948 года
Инночка! Здравствуй!
Я сообщил тебе вчера, что ушел вчера на занятия обиженным на все и на всех. Я и сейчас не в лучшем настроении, а потому выслушай меня с терпением и подумай обо всем, что здесь написано, сама.
В одном из писем я отвечал на твой вопрос, почему мне не нравится твое «все равно». Теперь ты все знаешь, но продолжаешь повторять мне его. Мне не хочется верить, что тебе безразлична судьба нашей дружбы, что тебе все равно, каков бы ни был ее исход.
Конечно, если тебе не дорого воспоминание о тех многих дорогах и дорожках, которые мы исходили; о парках, которые знают нас больше, чем кого-либо других; об озере, на котором наши прогулки были всегда интереснее. Чем у всех других; о наших многочисленных вечерах; интересных и живых беседах; о наших мечтах и взглядах на будущее, – то тогда ты можешь еще раз повторить твои любимые слова.
Если тебе все равно, будешь или не будешь ты знать все, что мной не досказано, то нужен ли труд для того, чтобы делать это?
Если тебе все равно, кому и чему посвящаю я свое свободное время и свободные от занятий вечера, то нужно ли, чтобы я заполнял их мечтами о нашей дружбе?
Прошу ясно ответить мне на все эти вопросы и очень хорошо помнить о том, что мне далеко не все равно, как и что ты мне на них ответишь.
Я знаю, что ты всегда думаешь обо мне, что я, имея достаточно возможностей занять свое свободное время, забываю о тебе и допускаю что-то лишнее? Скажи, что я не прав, думая так?
Но помни, что мне хорошо оттого, что я умею и нахожу в себе достаточно сил, чтобы держать себя в строгих рамках того поведения, которому обязывают меня наши с тобой отношения.
Мне хочется, чтобы ты всегда помнила, что я сквозь самый веселый и шумный коллектив сумею с достоинством пронести твое имя и сохранить его всегда нетронутым.
Хоть ты и пишешь: «что в имени тебе моем», но мне хочется, чтобы ты знала, что мне в нем нужно очень многое, и совсем не все равно, каким оно останется для меня.
Заканчивая письмо, хочется сказать:
– Безразличие не украшает, а обесцвечивает и обедняет жизнь. Оно лишает его того обаяния, которое привыкла всегда видеть в жизни наша юность. Юность тем и прекраснее других участков нашей жизни, что она отличается любознательностью, наиболее чутким восприятием всего окружающего, рвением к знаниям и отысканию в жизни своего основного пути.
До свидания, кукла. Привет маме и папе. С глубоким уважением и сердечным приветом.
Борис.
* * *
28 ноября 1948 года
Инночка, здравствуй!
Сегодняшний выходной день уже подходит к концу. Я сделал все, что был намерен сделать. Можешь радоваться, что его большую часть я посвятил тебе. Причем я делал это с самым большим желанием и приятным чувством.
Встретил сегодня на улице девушку, с которой дружил еще «мой Геннадий». (Примечание: Видимо, эта девушка так называла своего кавалера).
Она спрашивала меня о тебе и утверждала, что мы с тобой чем-то походим друг на друга.
Помнишь, когда я уезжал в СССР, а потом вернулся, и в первый же вечер танцевал с тобой, так она еще тогда меня спрашивала: кто, мол, это такая, жена твоя или нет, и именно тогда она заметила что-то общее в нас обоих.
Сейчас она пророчит нам самое хорошее будущее. Она нашла, что я за последнее время очень изменился и превратился из самого инициативного танцора в скромного и даже необычайно задумчивого мальчика.
Я пытался ей возражать, но ничего из этого у меня не получилось, так как правду отрицать я и не умею, да и не хочу.
Получил сегодня твое письмо за 19 ноября. Почему-то целых 10 дней шло оно ко мне. Хочется спросить тебя, почему у тебя снова появляются тенденции – рвать письма? Ведь ты уже обещала мне не делать этого.
Твое предупреждение о самовольных отлучках принимаю и обещаю не добиваться большего взыскания….
Время уже 19.30. Сейчас пойду и попытаюсь дозвониться к тебе. А какую хорошую музыку передают по радио!
Ну, хорошо, до свидания, Инночка! Будь здорова. Привет твоим родителям.
С сердечным приветом и самым большим уважением.
Борис.
* * *
6 декабря1948 года
Боренька, здравствуй!
Два часа назад я только приехала домой. Как я была рада, что от тебя есть два письма. И как мне стало больно, когда я прочла их текст, вернее, одного из них.
Неужели ты до сих пор ничего не можешь понять или просто не хочешь понимать?
Я несколько раз прочла твое письмо за 27-е и обо всем подумала. Зачем ты пишешь о моем безразличии ко всему, и даже к такому большому и хорошему, как наша дружба? Ведь ты же отлично знаешь, что это не так…
Почему ты думаешь, что мне стали не дороги воспоминания о наших мечтах и взглядах на жизнь?
Ведь в письмах всего не напишешь, а что твориться в моей голове и моем сердце – ты не знаешь или не хочешь знать, да и трудное это дело.
Я понимаю – тяжело узнавать человека, когда он находится на расстоянии 250 км. Однако мне хочется хоть немного убедить тебя, что ты глубоко ошибаешься, думая так обо мне.
Боря! Сколько раз я просила тебя сказать то, что ты не досказал. Неужели ты думаешь, что я стала бы настаивать, если бы мне было все равно?…
Я знаю, что тебя сдерживают не трудности, а время. До сих пор ты считаешь, что об этом говорить еще рано, потому что ты боишься, что эти слова я приму не так, как хотел бы этого ты. Я еще не знаю точно, что именно ты хочешь мне досказать, но мне кажется, что теперь уже далеко не рано.
А может, ты и этого не видишь и не чувствуешь, а?
Ну, что же, у тебя достаточно времени, чтобы подумать обо всем хорошенько.
Ответы на два твоих последних вопроса о том, куда поведут нас жизненные дороги и стоит ли стремиться к тому, чтобы они вели к одной цели, и о том, кому ты посвящаешь свое свободное время, я думаю – не нужно отвечать, так как ответ на них вытекает сам из предыдущего, а уж ты теперь, после всего написанного мною, смотри сам, стоит ли тебе заполнять свободные вечера мыслями о нашей дружбе.
Для меня же ответ на этот вопрос вполне ясен, и мне далеко не все равно. Ты это можешь увидеть и из предыдущих моих писем, если только прочтешь их повнимательнее.
И вообще, напрасно ты мое «все равно» присоединяешь ко всему подряд. Если я употребляю «все равно», то только в тех случаях, когда оно не может повлиять ни на дружбу, ни на наши отношения, а потому считаю, что не следует соединять то, что несоединимо, и разъединять то, что теперь уже трудно разъединить. Я не говорю, что невозможно. Ты сам знаешь, что ничего невозможного нет, но о том, что будет трудно, то я в этом уверена, во всяком случае – для меня…
…Твои предположения о моих мыслях тоже не верны. Я никогда не думаю о том, что ты допускаешь что-то лишнее. Так что и тут ты не прав!
Боря! Ты прости меня за непоследовательность и несвязность в письме, но я сейчас очень возбуждена, и настроение мое ничуть не лучше твоего. Слишком много горечи перелилось теперь в меня.
