– Да будет благословенна мысль, способная подарить меня миллионом или двумя, – весело произнес Фуке.
– Вот именно, – согласился Лафонтен.
– Скорее, скорее! – раздались крики присутствующих.
– Берегитесь! – шепнул Пелисон Лафонтену. – До сих пор вы имели большой успех, но нельзя же перегибать палку.
– Ни-ни, господин Пелисон, вы человек отменного вкуса, и вы сами выразите мне свое одобрение.
– Речь идет о миллионах? – спросил Гурвиль.
Лафонтен ударил себя в грудь и сказал:
– У меня вот тут полтора миллиона.
– К черту этого гасконца из Шато-Тьери! – воскликнул Лоре.
– Вам подобало бы коснуться не кармана, а головы, – заметил Фуке.
– Господин суперинтендант, – продолжал Лафонтен, – вы не генеральный прокурор, вы поэт.
– Неужели? – вскричали Лоре, Конрар и прочие литераторы.
– Я утверждаю, что вы поэт, живописец, ваятель, друг наук и искусств, но признайтесь, признайтесь сами, вы никоим образом не судейский!
– Охотно, – ответил, улыбаясь, Фуке.
– Если б вас захотели избрать в Академию, скажите, вы бы отказались от этого?
– Полагаю, что так, да не обидятся на меня академики.
– Но почему же, не желая входить в состав Академии, вы позволяете числить себя в составе парламента?
– Вот как! – удивился Пелисон. – Мы говорим о политике.
– Я спрашиваю, – продолжал Лафонтен, – идет или не идет господину Фуке прокурорская мантия?
– Дело не в мантии, – возразил Пелисон, раздраженный всеобщим смехом.
– Напротив, именно в мантии, – заметил Лоре.
– Отнимите мантию у генерального прокурора, – сказал Конрар, – и у нас останется господин Фуке, на что мы отнюдь не жалуемся. Но так как не бывает генерального прокурора без мантии, то мы объявляем вслед за господином де Лафонтеном, что мантия действительно пугало.
– Fugiunt risus leporesque, – вставил Лоре.
– Бегут смех и забавы, – перевел один из ученых господ.
– А я, – с важным видом продолжал Пелисон, – совсем иначе перевожу слово «lepores».
– Как же вы его переводите? – спросил Лафонтен.
– Я перевожу следующим образом: «Зайцы спасаются бегством, узрев господина Фуке».
Взрыв хохота; суперинтендант смеется вместе со всеми.
– При чем тут зайцы? – вмешивается уязвленный Конрар.
– Кто не радуется душою, видя господина Фуке во всем блеске его парламентской власти, тот заяц.
– О, о! – пробормотали поэты.
– Quo non ascendam2, – заявляет Конрар, – представляется мне невозможным рядом с прокурорскою мантией.
– А мне представляется, что этот девиз невозможен без этой мантии, говорит упорно стоящий на своем Пелисон. – Что вы думаете об этом, Гурвиль?
– Я думаю, – ответил Гурвиль, – что прокурорская мантия вещь неплохая, но полтора миллиона все же дороже ее.
– Присоединяюсь к Гурвилю! – воскликнул Фуке, обрывая тем самым спор, ибо его мнение не могло, разумеется, не перевесить все остальные.
– Полтора миллиона! – проворчал Пелисон. – Черт подери! Я знаю одну индийскую басню…
– Расскажите-ка, расскажите, – попросил Лафонтен, – мне также следует познакомиться с нею.
– Приступайте, мы слушаем!
– У черепахи был панцирь, – начал Пелисон. – Она скрывалась в нем, когда ей угрожали враги. Но вот кто-то сказал черепахе: «Летом вам, наверное, очень жарко в этом домике, и, кроме того, мы не видим вас во всей вашей прелести, а между тем я знаю ужа, который выложит за него полтора миллиона».3.
– Превосходно! – воскликнул со смехом Фуке.
– Ну а дальше? – поторопил Лафонтен, заинтересовавшийся больше баснею, чем вытекающей из нее моралью.
– Черепаха продала панцирь и осталась нагой. Голодный орел увидел ее, ударом клюва убил и сожрал.
– А мораль? – спросил Конрар.
– Мораль состоит в том, что господину Фуке не следует расставаться со своей прокурорской мантией.
Лафонтен принял эту мораль всерьез и возразил своему собеседнику:
– Но вы забыли Эсхила.
– Что вы хотите сказать?
– Эсхила Плешивого, как его называли.
– Что же из этого следует?
– Эсхила, череп которого показался орлу, парящему в высоте, – кто знает, быть может, это был тот самый орел, о котором вы говорили, большому любителю черепах, самым обыкновенным камнем, и он бросил на него черепаху, укрывшуюся под своим панцирем.
– Господи боже! Конечно, Лафонтен прав, – сказал в раздумье Фуке. Всякий орел, если он захочет съесть черепаху, легко сумеет разбить ее панцирь, и, воистину, счастливы те черепахи, за покрышку которых какой-нибудь уж готов заплатить полтора миллиона. Пусть мне дадут такого ужа, столь же щедрого, как в басне, рассказанной Пелисоном, и я отдам ему панцирь.
– Rara avis in terris4, – вздохнул Конрар.
– Птица, подобная черному лебедю, разве не так? – ухмыльнулся Лафонтен. – Совершенно черная и очень редкая птица. Ну что же, я обнаружил ее.
– Вы нашли покупателя на должность генерального прокурора? – воскликнул Фуке.
– Да, сударь, нашел.
– Но господин суперинтендант ни разу не говорил, что намерен продать ее, – возразил Пелисон.
– Простите, но вы сами говорили об этом, – сказал Конрар.
– И я свидетель, – добавил Гурвиль.
– Хорошие разговоры, однако, он ведет обо мне! Но кто же ваш покупатель, отвечайте-ка, Лафонтен? – спросил Фуке.
– Совсем черная птица, советник парламента, славный малый… Ванель.
– Ванель! – воскликнул Фуке. – Ванель! Муж…
– Вот именно, сударь… ее собственный муж.
– Бедняга, – сказал Фуке, заинтересованный сообщением Лафонтена, значит, он мечтает о должности генерального прокурора?
– Он мечтает быть всем, чем являетесь вы, и делать то же, что делали вы, – вставил Гурвиль.
– Это очень забавно, расскажите-ка подробнее, Лафонтен.
– Дело обстоит очень просто. Время от времени мы видимся с ним. Вот и сегодня я встретил его на площади у Бастилии; он прогуливался там в то самое время, когда я собирался нанять экипаж, чтобы ехать сюда.
– Он, конечно, подстерегал жену, – прервал Лафонтена Лоре.
– О нет, что вы! – без стеснения возразил Фуке. – Он не ревнив.
– И вот он подходит ко мне, обнимает меня, ведет в кабачок Имаж-сен-Фиакр и начинает рассказывать про свои горести.
– У него, стало быть, горести?
– Да, его супруга прививает ему честолюбие. Ему говорили о какой-то парламентской должности, о том, что было произнесено имя господина Фуке, и вот с этого самого часа госпожа Ванель только и делает, что мечтает стать генеральною прокуроршей, и всякую ночь, когда она не видит себя во сне таковою, она прямо умирает от тоски.
– Черт возьми!
– Бедная женщина, – произнес Фуке.
– Подождите. Конрар утверждает, что я не умею вести дела, но вы сами увидите, как я вел себя в этом случае. «Знаете ли вы, – говорю я Ванелю, – что это очень дорого стоит, такая должность, как у господина Фуке?» «Ну а сколько же, например?» – спрашивает Ванель. «Господин Фуке не продал ее за миллион семьсот тысяч ливров, которые ему предлагали». – «Моя жена, – отвечает Ванель, – оценивала ее приблизительно в миллион четыреста тысяч». – «Наличными?» – «Да, наличными: она только что продала поместье в Гиени и получила за него деньги».
– Это недурной куш, если захватить его сразу, – поучительно заметил аббат Фуке, который до этих пор не проронил ни одного слова.
– Бедная госпожа Ванель, – прошептал Фуке.
Пелисон пожал плечами и сказал Фуке на ухо:
– Демон?
– Вот именно… И было бы очень забавно деньгами этого демона исправить зло, которое причинил себе ангел ради меня.
Пелисон удивленно посмотрел на Фуке, мысли которого направились теперь совсем по другому руслу.
– Так что же, – спросил Лафонтен, – как обстоит дело с моими переговорами?
– Замечательно, мой милый поэт.
– Все это так, но нередко человек хвастает, будто готов купить лошадь, а на поверку у него не оказывается денег, чтобы заплатить за уздечку, – заметил Гурвиль.
– Ванель, пожалуй, откажется, если мы поймаем его на слове, – вставил аббат Фуке.
– Вам приходят в голову подобные мысли лишь потому, что вы не знаете развязки моей истории, – снова начал Лафонтен.
– А, есть и развязка? Что же вы тянете? – воскликнул Гурвиль.
– Semper ad adventum5«(Гораций. Наука поэзии, 148), что означает: всегда торопится к развязке. Ad adventum значит: к приходу.||~~, не так ли? – сказал Фуке тоном вельможи, который позволяет себе искажать цитаты.
Латинисты зааплодировали.
– А развязка моя, – вскричал Лафонтен, – заключается в том, что этот упрямец Ванель, узнав, что мой путь лежит в Сен-Манде, умолил меня прихватить его вместе с собой.
– О, о!
– И устроить ему, если возможно, свидание с монсеньером. Он сейчас дожидается на лужайке Бель-Эр.
– Словно жук.
– Вы говорите это, Гурвиль, имея в виду его усики. Ах вы, злостный насмешник!
– Господин Фуке, ваше слово!
– Мое слово? По-моему, не подобает, чтобы муж госпожи Ванель простудился у меня на пороге; пошлите за ним, Лафонтен, раз вы знаете, где он находится.
