Читаем без скачивания Сцены из жизни за стеной - Януш Вишневский

На удивление настоящие женщины появляются в последнее время в рекламных роликах фирмы «Dove». Проводимая ею кампания «Истинная красота» крайне важна и вызывает восхищение. Это, возможно, первая в истории честная встреча косметики с правдой.

Женщины, освобожденные от тесного корсета модели, не только более естественны, но и более счастливы. У них не только нормальные размеры и реальный возраст, — в их организме естественно протекают все химические процессы. Я уверен: скоро кто-нибудь докажет, что уровень нейропередатчика счастья — допамина в их мозгу прямо пропорционален уровню их приятия себя. Для мужчины нет ничего более сексуального, чем женщина на допамине…

Одиночество

Марта тоскует. Иногда это сопровождается ужасной болью. Она тоскует со слезами на глазах. Больше всего — о близости. Марта полагает, что она одинока. Как никто другой на свете…

Когда ее спрашивают, что такое одиночество, она замолкает, задумывается на минуту и начинает с серьезным видом озираться в своей комнате. Потом поднимается с дивана и подходит к большой цветной карте, висящей на стене рядом с дверьми, ведущими в спальню.

«Я как этот маленький остров, — говорит она, показывая пальцем на крохотное желто-зеленое пятнышко на фоне голубого океана. — Мой остров включает в себя эту квартиру, за которую я буду платить до конца своих дней, дорогу в супермаркет через две улицы, путь к врачу, который выдает мне рецепты на лекарство от диабета и… будни, когда у меня до безобразия много свободного времени. Я бы, например, смогла, пройдя все эти дорогие курсы, готовить большинство деликатесов с французскими названиями и подавать их на огромных белых гнутых тарелках, сделанных из лучшего в мире фарфора. Они стоят у меня в буфете, и я мечтаю вытаскивать их в понедельник, среду и воскресенье, а также во вторник, четверг и пятницу, и еще мечтаю поджидать кого-то по вечерам.

А пока что я питаюсь полуфабрикатами, приготовленными в микроволновке. Мое одиночество, — продолжает она, — это как жизнь на заброшенном и всеми забытом острове. Знаете, когда я говорю об этом, мне вспоминается история бунтовщика, которого капитан Френсис Дрейк поставил перед жестоким выбором: остаться одному на необитаемом острове или быть обезглавленным. Бунтовщик выбрал второе. Он, вероятно, знал, что одиночество убивает точно так же, как топор. Только медленнее…»

Для Марты одиночество — не осознанный выбор. Оно не было вызвано желанием ненадолго отдалиться от мира и людей, чтобы наедине пережить траур, или отдохнуть от бешеного ритма жизни, ее вульгарной поверхностности, или получить возможность подобно отшельнику, в тишине, остаться со своими мыслями, или воплотить в жизнь какой-то важный план или проект. Такое одиночество — не одиночество, потому что с самого начала предполагает возвращение к людям. Одиночество Марты, как она сама его называет, бессрочно. Марта ощущает пустоту, внутренний холод, заброшенность и пребывает в состоянии вечного ожидания. Чтобы зазвонил телефон или кто-нибудь нажал кнопку звонка на домофоне, чтобы хотя бы что-нибудь произошло. Бессрочное одиночество бесчеловечно. Согласно данным профессора психологии Джона Качиоппо из Чикагского университета, для человека принадлежать к какой-либо группе — основная потребность, такая же, как удовлетворение голода, удовлетворение желаний и сон. Мы рождаемся беззащитными и обречены на то, чтобы постоянно нуждаться в помощи окружающих. Поэтому человеческий мозг — как мало на что другое — с такой чувствительностью реагирует на сигналы, исходящие от других людей. Сердито стиснутые губы, наморщенный в задумчивости лоб, вздернутые с интересом брови, удивленно распахнутые глаза. Младенцы подсознательно реагируют на подобную информацию, сразу же воспринимая ее эмоциональную составляющую как одобрение или неприятие.

Одиночество чаще всего связывается с неприятием. Согласно анкетам немецкого еженедельника «Шпигель» в 2007 году примерно 30 процентов немцев «часто» или «очень часто» чувствуют себя одинокими. Из тех же анкет следует, что большинство расценивает свое одиночество как недостаток, доказательство своей непривлекательности для других людей и даже некую разновидность увечья. Признание своего одиночества, особенно мужчинами, трактуется как слабость и признак поражения. Это еще более изолирует одиноких. Поэтому одиночество чаще всего окружено глубокой тайной. Кроме того, распространено мнение, будто признание своего одиночества ведет к еще большему отчуждению от окружающих. Лучше с натянутой улыбкой купить двести граммов салями у привлекательной продавщицы, чем признаться себе, что тебе хватит и трех ломтиков.

Партия одиноких могла бы выиграть выборы в большинстве европейских стран. И как ни странно, это была бы партия относительно молодых людей. Неверно, что от хронического одиночества страдают в основном шестидесятилетние вдовые пенсионеры и так называемые «покинутые» родители, чьи дети «вышли в свет». Согласно опубликованным недавно результатам исследований скандинавских социологов, чувство одиночества чаще всего охватывает людей между тридцатью и сорока годами. Это возраст, когда заводят семьи, воспитывают детей, строят дома. Жизнь, в которой всего этого нет, воспринимается как неподвижность. И если это состояние длится слишком долго, оно вызывает отчаяние, приводит к еще большей изоляции и утрате веры в возможность налаживания каких-либо связей. Одиночество — это болезнь. Не только души. Порой смертельная. Среди одиноких заболевания сердца диагностируются в два раза чаще, чем у остальных людей, а процент самоубийц в два раза выше.

Марта готова разорвать порочный круг. Может, для начала ей нужно снять карту со стены своей комнаты?

Судьба

«Сплети великодушно ладони наши, и грезь о нас обоих, Господи Боже, Ты, которому известны все вопросы и ответы…»

Такой фразы никогда бы не написал мой отец. Он не верил ни в какого Бога, а о поэзии знал лишь то, что она существует. Он вспоминал об этом главным образом тогда, когда мой старший брат или я читали ему стихи, которые нам задали выучить наизусть. Помню, что когда я читал Броневского[5], он вообще меня не слушал. Равно как и молитвы, которые нам задавали на уроках Закона Божьего. Для него это тоже была исключительно поэзия. Разве что анонимная, а потому еще более идеологически подозрительная. Мой отец был новообращенным атеистом, который перестал верить в то, что кто-то может знать все ответы. Кроме того, я не помню, чтобы он когда-либо «великодушно сплетал» ладони с ладонями своей жены, моей матери. Я вообще не помню, чтобы он в моем присутствии до нее дотрагивался. Поэтому он точно не мог бы такое написать.

Но какой-то мужчина это написал. На вырванном из тетради в линейку листке, пожелтевшем и истертом от времени на сгибах. Вверху было написано имя моей матери, внизу — подпись и дата: «Февраль 1942». Я нашел этот листок случайно под стопкой других семейных документов на дне металлической шкатулки, хранившейся в подвале. Мою мать любил какой-то мужчина, не мой отец! Вполне вероятно, что он к ней прикасался и даже ее целовал! 1942 год казался мне столь же далеким, как Грюнвальдская битва, но только не ее любовь, нет.

Дети с изумлением и странным беспокойством воспринимают любую информацию о том, что у их родителей была какая-то жизнь, тем более интимная, прежде чем они встретились. У них могли быть верные друзья в начальной школе, приятели в армии или знакомые в вузе. Но любовь должна быть только одна. Первая и последняя, единственная и вечная. Долгое время мне казалось, что мои родители были вместе даже раньше, чем началась вечность. И только два раза сблизились максимально. После первого родился мой брат, после второго — я. На самом деле все было не так. Моя мать сама мне об этом рассказала, когда я спросил ее про листок из шкатулки…

«Он был музыкантом. У него были, наверное, самые длинные и нежные пальцы. Иногда, когда он играл на скрипке, после концерта на ее струнах оставалась кровь. Но об этом знала только я. Я никогда бы не влюбилась в него, если бы я могла предвидеть, что встречу твоего отца. Это было так давно. Была война. И он, и я родились в плохом месте. А может, и в хорошем. В двадцати километрах к востоку от Торуни война была совсем другой. Настоящей, такой, про какую тебе рассказывают в школе. В Торуни упала — исключительно по недосмотру немецкого пилота — только одна бомба, и почти все жители вновь превратились, после двадцатилетнего перерыва, в немцев. В сорок втором, перед Сталинградом, пришло время, когда в немецкую армию стали брать уже не только калек, но даже поэтов и музыкантов. Когда его забрили, я уехала в Гдыню. Там можно было все так же тосковать, зато, работая официанткой в ресторане, я могла не покупать хлеб по карточкам. Он при первой же возможности дезертировал, но педантичные немцы почему-то не зафиксировали этого, и в Гдыню приходили его письма, в которых, не опасаясь цензуры, он писал о наших сплетенных ладонях.