Напрасные речи! Бузя не слышит моей «Песни песней». У Бузи своя «Песнь песней». Она не переставая хвалит «кого-то», хвалит его изо всех сил. Она говорит мне:
– Друг мой бел и румян – суженый мой прекрасен и мил. Отличен от тьмы других – прекраснее многих-многих иных. Он, может быть, не столь учен, как иные, зато он добр. Зато он мне предан. Зато он любит меня. Почитал бы ты письма, которые он мне пишет, почитал бы ты письма!
– Пленила сердце мое ты, сестра моя, невеста, – продолжаю я, будто не слышу, что она мне говорит, – мое сердце ты пленила, сестра моя, невеста!..
А она:
– Уста его сладость, и весь он прелесть – почитал бы ты его письма, что он мне пишет, почитал бы ты его письма!..
В словах ее слышится странный тон. Странный у нее голос. Этот голос – так кажется мне – хочет пересилить другой голос, внутренний голос.
Для меня это ясно, как дважды два.
13
Быстро и неожиданно вскакивает Бузя с душистой травы, отряхивается, выпрямляется во весь рост, закидывает руки за голову, останавливается и смотрит на меня сверху вниз, гордая и прекрасная, величественно-прекрасная, – прекраснее, чем всегда, кажется она мне в эту минуту.
Боюсь сказать, но мне кажется, – если я назову Бузю истинной Суламифью, это будет честь и хвала для Суламифи из «Песни песней».
Неужели этим окончен наш разговор? Я поднимаюсь вслед за Бузей и подхожу к ней:
– Оглянись, оглянись, Суламифь, вернись ко мне, Бузя! – говорю я ей языком «Песни песней» и беру ее за руку. – Вернись ко мне, Бузя, вернись ко мне, еще не поздно… Еще одно слово, одно только слово должен я тебе сказать.
Напрасно, напрасно! Бузя не хочет больше слушать.
– Довольно, – говорит она, – наговорились. Достаточно наговорили друг другу, может быть больше, чем надо… Довольно, довольно. Уже поздно. Смотри, как поздно уже! – говорит мне Бузя и показывает рукою на небо, и показывает мне на солнце, которое обливает ее сверху донизу своими мягкими, нежными золотыми лучами. И Бузя, лилия Саронская, Бузя, роза долин, приобретает новый блеск, багряно-золотой блеск многоцветного поля, что простирается вокруг нас без конца и без краю. – Домой, домой! – говорит мне Бузя, и торопится уходить, и торопит меня идти. – Домой, домой! Пора уже, Шимек, пора. Отец и мать подумают бог весть что.
Домой, домой!
В ее последних словах – «домой, домой» – мне слышится знакомый отзвук давних лет, слова «Песни песней».
«Беги, друг мой, беги, милый, и будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических».
14
Проходят дни, бегут недели. Пришел милый, славный праздник швуэс. Пришла и суббота, что после швуэса. Миновала суббота, что после швуэса, и еще суббота, и еще суббота, – а я все еще гость в своем городке.
Что я тут делаю? Ничего. Решительно ничего. Родители думают, что я, блудный сын, каюсь в былом, в том, что я восстал против их заветов, не захотел идти по их стопам. И они рады, бесконечно рады.
А я? Что я делаю здесь? Что мне надобно здесь? Ничего, решительно ничего. Каждый день я выхожу один на прогулку, за город, туда – за мельницы, за реку, через мост. Туда – к тому многоцветному полю, что простирается без конца и без краю и окаймлено серебристою речкой с одной стороны и низкорослой, но густою рощей – с другой. Серебристая речка кажется серебряною каймой нового талеса из голубой шерсти. Густая роща похожа на пышную шевелюру кудрявых волос; время от времени ветер колеблет ее.
Там сижу я один на горке. На той горке, на которой мы лишь недавно сидели вдвоем, я и Бузя, лилия Саронская, роза долин.
На той горке, по которой мы когда-то, много лет тому назад, вдвоем, я и Бузя, мчались, как юные серны, и скакали, как лани на горах бальзамических. Там, на том месте, где таятся мои лучшие воспоминания о моем навеки утерянном юношестве, о моем навеки утерянном счастье, я могу сидеть долгие часы и оплакивать и вспоминать незабываемую Суламифь моего романа.
15
А что стало с Суламифью моего романа? Что с Бузей? Каков эпилог? Каков конец?
Не принуждайте меня рассказывать конец моего романа. Конец – пусть самый наилучший – это печальный аккорд. Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца. Мне поэтому куда легче и куда приятнее снова рассказать вам эту историю с самого начала. Еще, и еще раз, и еще хоть сто раз. И теми же словами, что и раньше:
– У меня был брат Беня, он утонул в реке. Он оставил сиротку, ее звали Бузей. Сокращенное Эстер-Либа, Либузя, Бузя. И красива она была, Бузя, как Суламифь, что в «Песни песней». Мы росли, я и Бузя, как брат и сестра. И мы любили друг друга, я и Бузя, как брат и сестра.
И так далее.
Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца. Пусть будет начало концом, эпилогом моего невыдуманного, истинного скорбного романа, который я позволил себе увенчать этим именем: «Песнь песней».
1909–1911
