Снимок вскрытой раки с мощами, рядом товарищи в фуражках, очевидно, комиссия по реквизиции религиозных ценностей.
— Снимает все! Особенно интересуется обрядами, жизнью деревни. — Фельдшер налил еще по стакану и немного смущенно добавил: — Ну и, конечно, нашей церковью. Как раз оказался там. Удачно. То есть я имел в виду, просто случайно. Вот и сделал карточки… когда Австрияк принес туда тело.
У тела на фото не было лица — ткань, собравшись в складки, закрыла все, кроме белых рук, раскинутых на темных пятнах земли.
— Товарищ Турщ не стал возражать. Он принял к сердцу трагедию девушки, — продолжил фельдшер.
— Турщ?
Фельдшер смотрел не мигая.
— Да.
Турщ производил впечатление человека не сердечнее нильского крокодила.
Еще несколько фото. Видно, что тело обернули в ткань плотно, как в саван. Вот другое, снятое немного иначе.
— Аркадий Петрович, а глаза? Когда ее нашли, глаза были открыты или закрыты?
Рогинский взял фото, обвел пальцем фигуру.
— Действительно, здесь… Но даже не знаю.
— Говорят, материя, в которую завернули тело, находится у вас.
— Сохранил вместе с носильными вещами. Родители взять не захотели. А чемодан забрали.
— Хорошо, я поговорю с ними, попрошу отдать.
— Попробуйте. Они настроены, как выражается товарищ Турщ, резко отрицательно.
— Она обращалась к вам за врачебной помощью? Может, жаловалась на боли в груди?
— В смысле на сердце? Нет. Приходила, помню, раз, еще той весной, ее молотилкой задело. Говорят, она бывала в городской больнице, ездила туда.
— Зачем?
Он поднялся, собрал пустые стаканы, залез чуть не по пояс в буфет:
— Да, собственно, откуда мне знать? — Грохнуло, покатилось в глубине буфета. — Выглядела здоровой… Я с ней говорил пару раз, не больше. Давал брошюры по общей гигиене.
— А кто может знать? Подруги у нее были?
Вернувшись к столу, фельдшер подвинул ко мне фотографии, поставил книгу на место.
— Кажется, нет, в друзьях все больше мужчины. Новые нравы. К тому же она была заметной… в том самом, женском смысле.
— Кстати, я видел на берегу мужчину, когда мы осматривали место. Высокий, темные волосы.
— Я и не заметил, может, местный рыбак… Да, как время-то бежит! Вы спрашивали ткань? Пойдемте.
* * *
В кухне жена фельдшера Анна склонилась над подоконником, будто что-то выронила и теперь искала. Вздрогнула:
— Вы меня напугали, — и закрыла белой тканью кастрюлю. Густо и сладко пахло какой-то травой.
— Анечка, зачем ты встала?
Рогинский бросил мне рассеянно:
— Минуту…
Поискал, погремев, принес ведро, откуда достал ком свернутой ткани.
Я попросил газету. Анна подала. Расправил над ней материю — посыпались земля, листья, сухая трава. Покрутил. «Саван» оказался транспарантом с выписанным белой краской призывом: «Религиозное воспитание есть преступление против детей» — и действительно нарисованной звездой.
Свернул ткань, собрав все, что высыпалось из складок. В куче этого мусора обнаружилась медная монетка. Ребристая, с неровными краями. Подошел к окну, поднес к свету. Анна, переставив кастрюлю, тоже наклонилась. Оказалось, не монета. Медный, чуть больше ногтя диск, похожий на амулет. На одной стороне выцарапаны или выбиты буквы. На другой — я повернул… Анна протянула руку.
— Видели раньше?
На обороте — лицо в анфас, по ободу линии, как волосы горгоны Медузы. Немного поколебавшись, Анна покачала головой, отвернулась.
Фельдшер обнял ее за плечи:
— Вы заходите к нам позже вечером? Уже, так сказать, не по делу, а просто на огонек.
— Благодарю, но не знаю, надолго ли я здесь.
— Так ведь вода. Так ведь разлив, ветер. Вам и не уехать. Мы ужинаем поздно. У нас тут сложился кружок. Новый человек всегда интересен.
— Благодарю, буду. У меня с собой банка маслин — я захвачу.
Провожая меня до крыльца, Рогинский еще раз напомнил, что меня ждут. Но, несмотря на радушие, мне показалось, что я ему не слишком понравился.
По пути к хате, где оставил вещи, я вышел к мосткам. Постоял, глядя на грязноватые волны прибывающей воды. Уехать в любом случае не выйдет, как бы ни мечтал об этом товарищ Турщ! Он был крайне недоволен моим желанием разыскать местного, который нашел тело. И еще раз, без помех, переговорить со священником. Но все же обещал лодку рано утром, раздраженно бросив, что «никуда Австрияк не денется, верьте, знаю. За пристанью присмотрим и за попом». Крупная стрекоза, вильнув у лица, сбила меня с мысли. Что-то было еще, что-то важное…
А интересная штучка этот медальон, найденный на теле! Откуда он там и чей — жертвы, убийцы? Оставили его с умыслом, нарочно или вышло случайно? Или за смертью Рудиной стоит нечто большее, чем местечковый «жестокий романс»? Руководство «Научное следствие и полиция» делит все расследование на три этапа. Собирание данных о совершенном преступлении. Создание на их основе рабочей гипотезы. И, наконец, третий — поимка виновника. Откладывая временно в сторону упрощенность этой схемы, я признался себе, что застрял не дальше первого этапа. Гипотезу построить пока не выйдет. Я устал, хотел выспаться, разложить по полочкам мысли, впечатления, вопросы. Но оставался фельдшер Аркадий Петрович Рогинский. Я решил, что вечером мне обязательно нужно к нему. Может получиться познакомиться поближе, разговорить его компанию. Да и приглашение было кстати, я позабыл, что не обедал.
По дороге заглянул в лавку, вполне привычный ассортимент, но скудный. Спички, мыло, на чистой широкой полке рулон простой ткани. Разглядывая каменные пряники, я вспомнил, что газеты писали о бедственном положении сел в части продуктов, и подумал, что вряд ли мой лодочник рад лишнему рту. Жили тут небогато. Продналог, первые годы перестройки на селе давались крайне нелегко. Положение села выражалось, пожалуй, частушкой:
Ленин Троцкому сказал —
Давай поедем на базар,
Купим лошадь карюю,
Накормим пролетарию.
Дом, где меня поселили, был двухэтажным, окруженным резным балкончиком. Второй этаж деревянный, нижний — каменный, что называется «на низах», спасение от воды в разлив. Я постучал в окно, обошел крыльцо. Позади него стояла узкая старая лодка. Лежали мотки веревок и сети, наброшенные на вросший в землю, опрокинутый истукан — каменный идол, выглаженный временем и степным ветром.
— Почистись, земли натащишь.
Со спины подошел хозяин, лодочник.
— Как величать-то тебя?
— Егором.
— Данила, — он протянул руку. — Волковы мы.
Он облокотился о столбик тына, поудобнее устроил ногу с пустой штаниной. Я взял железный скребок, занялся ботинками. Кивнул на идола, вокруг которого без почтения рылись пестрые куры.
— Откуда он у вас? — Такие божки изредка встречались в степи, торча на курганах как часовые.
— Еще при старой власти, лет тому десять сосед пахал. — Лодочник скрутил самокрутку, настроился
