в отличие от предшественников, явно не собирался. Но папе виднее, я с ним не спорил. В стране и впрямь происходило что-то непонятное. Перестройка, ускорение, гласность – из всего перечисленного удавалось только последнее. Все поносили всех. В магазинах лучше не стало. Пропало последнее. Отец читал газеты, и его редкие волосы вставали дыбом. «Как можно такое писать? – потрясенно бормотал он. – Откуда взялось столько предателей? За что мы лили кровь все эти семьдесят два года?» Крови, впрочем, стало меньше – два месяца назад из Афганистана вышел последний советский солдат. И что-то подсказывало, что войну мы не выиграли. «Нас же поработят, – сокрушался отец. – Сделают сырьевым придатком».
Вышли законы об индивидуальной трудовой деятельности, о кооперации. На предприятиях вводился хозрасчет – по крайней мере на бумаге. Частная собственность, судя по всему, уже не являлась врагом номер один. Кооперативы шили «бананы», варили джинсы в отбеливателе. Открывались торговые точки с «частным капиталом». Уже не возбранялось левачить на машине – надо только оформиться и платить налог. Под коварным «трудовым соглашением» поднимал голову главный враг социализма – эксплуатация человека человеком. В принципе, события были эпохальные – как ни крути. Мы являлись свидетелями невиданного перелома. И кто-то все же начал перестройку с «себя», как призывали со всех трибун…
– «Конверсия», надо же, придумали новое слово, – ворчал отец. – Для чего? Кому это надо? Вместо ракет будем делать чайники со свистком, ведра и тазики? Это же натуральное вредительство! Какие умы трудились, какие средства вкладывались! И теперь все это уничтожить в угоду Америке? Сдаться – мол, берите нас тепленькими? Это же предательство, за это судить надо! Помяните мое слово, это нам аукнется!
Я подшучивал, разряжая обстановку: не волнуйся, дескать, батя, в нашей стране даже конверсия через заднее место пойдет. Как ни бейся с этими ведрами и чайниками, а на выходе все равно автомат Калашникова получится. Родитель стал уж больно ворчливым. Просил купить ему газеты, сидел, зарывшись в них, выискивал что-то для себя утешительное, но только расстраивался и глотал таблетки. На улицу практически не выходил. Несколько раз заглядывала участковый врач, измеряла давление, о чем-то шепталась с родителями за закрытыми дверьми. Музыка, которую я слушал, отцу тоже не нравилась. Стоило сделать громче, как он ворчал: да что за музыку слушает молодежь! Сплошное бум-бум, ни уму, ни сердцу. Что такое «ДДТ» – что за название такое? О чем поют? «Злободневные» тексты он может и в газете почитать. А «Наутилус Помпилиус» – это же моллюск! Сколько водки выпили, пока придумали название! А «Крематорий»? Просто слов нет! Крематорий – это печь, где сжигают человеческие трупы! То ли дело раньше было: «Лейся, песня», «Веселые ребята», «Красные маки». Вели себя прилично, стриглись аккуратно, пели тихо и задушевно. Насчет «Красных маков» я бы поспорил, но благоразумно помалкивал.
Кажется, в понедельник, Светка прибежала из школы вся зареванная, бросила портфель. Мама была на работе, отец прилег отдохнуть.
– Приставали ко мне, – пожаловалась Светка, глотая слезы. – Обматерили, всяких пошлостей наговорили, чуть не раздели… Я еле вырвалась… Я больше никогда не пойду в эту школу, вообще из дома не выйду и в Уфу от вас сбегу…
Я дико разнервничался, стал выяснять, ощупывал Светку – вроде целая, не раздетая. Школа оказалась не виновата. Возвращалась домой мимо гаражей, а там сидели два хмырька – местные шпендики лет по тринадцать-четырнадцать. Давай докапываться, мол, кто такая, почему не знаем, в гаражи поволокли. Ржали, как идиоты, щупали ее. Одного вроде Чича зовут, другого Козюля (а что, нормальные мужские имена). Светка вырвалась, одному из них по роже засветила (моя школа), те вообще рассвирепели, давай наезжать, кричали, что сейчас ее изнасилуют (другими словами, разумеется), что никто ей не поможет. Сделали подножку, Светка упала, но потом как-то вырвалась. Ей вслед улюлюкали, кричали, что еще встретятся. Не исключено, что эти двое до сих пор в гаражах.
– Какие они? – пытал я Светку, натягивая куртку.
– Дебильные они… – всхлипывала сестрица. – Коротышки, ниже меня, одному я точно под глаз залепила, не помню, как выглядел. У другого глаза такие навыкат, лупает, как полный дебил…
Более подробной информации мне и не требовалось. Я скатился с лестницы, выбежал во двор, прикинул, где эти чертовы гаражи, и побежал по дорожке. Пролез через кусты, возник весь такой, в благородной ярости. Местная молодежь культурно отдыхала, пацаны сидели на деревянных ящиках из овощного магазина и потешались над сопляком, у которого под глазом алела царапина. Пострадавший отбивался от нападок – исключительно матом, обещал, что «уроет эту чувырлу». Теперь их было четверо. Но мне было плевать – хоть вся казанская рать! Они прервали прения, уставились на меня без всякого радушия.
– Приветствую, джентльмены, – сказал я. – Побазарим?
– А ты, мля, че за буй с горы? – «Потерпевший» – приземистый отрок в пестрой шапке-гребешке – начал угрожающе подниматься с ящика.
– Козюля? – И как я угадал? Отрок выпятил нижнюю челюсть – как бы сделал боевое выражение лица. – А ты Чича? – Я устремил палец в ушастого подростка с выпученными от природы глазами.
– А тебя парит, фраер? – Тот тоже начал подниматься.
– Правильно, – сказал я. – Вставайте, пошли.
В глазах обоих что-то мелькнуло, но спеси еще хватало. Они начали гнуть пальцы, фыркать – и даже наезжать! Одному я отвесил оплеуху, другому затрещину. Пацаны упали, но тут же вскочили, и это было хорошо – хоть не пришлось нагибаться. Я схватил одного за ухо, он начал извиваться, орать благим матом. Накатил второй, получил несильно в глаз и, пока повторно не упал, я и его сцапал за ухо. Остальные возмутились.
– Эй, ты чего?! – Из-под одного я выбил ящик, и он хряпнулся задом об острый камень, второго пригвоздил взглядом.
– На месте, пацаны, – процедил я, – и молитесь, чтобы я и до вас не добрался. Будете вмешиваться – просто убью.
Видимо, что-то было во мне – шпана предпочла не вмешиваться. Я крепко держал малолеток за уши. Они извивались, били меня кулаками в бок. Хорошо хоть ножичков при себе не было. Я протащил их через кусты и предупредил:
– Так, кавалеры, договоримся на берегу. Будете кричать, сопротивляться – остаетесь без ушей. Ты без левого, ты без правого. Будете драться, пинаться – то же самое. Оторву ведь – не сомневайтесь.
Так мы и шли по дорожке вдоль дома – я держал их за уши, а они извивались. Чича сделал попытку меня ударить – и взревел от боли в вывернутом «слуховом аппарате». Козюля притворился, что у него отнялись ноги, – и тоже завизжал, как
