Уязвимости мышления
Итак, вернемся к заявленному нами формальному противоречию и продумаем его еще раз. Да, есть существенная разница между «представлением» и «реконструкцией»: в первом случае мы отождествляем представление с реальностью и не видим к этому никаких препятствий, во втором – мы не ощущаем произведенную нами «реконструкцию» как реальное и относимся к ней, скорее, как к некой умозрительной модели, описывающей реальность. Это своего рода диагностический признак, отмечающий тот момент, когда некая реконструкция фактической реальности превращается для нас в представление о реальности.
Процесс подобного «превращения» – из реконструкции в представление – происходит постоянно. Например, когда мы впервые узнали о том, что Земля круглая, «висит» в Космосе, вертится вокруг своей оси, да еще вокруг Солнца, это узнавание было для нас реконструкцией реальности – мы не воспринимали эту информацию непосредственно, как, например, мы воспринимаем движение того же самого солнца по небесному своду. Мы должны были мысленно реконструировать эту картину, образовав в голове соответствующие интеллектуальные объекты – планеты, орбиты, звезды, бескрайний космос и т. д.
Однако, реконструировав эту модель, мы быстро свыклись с ней, и из реконструкции она превратилась для нас в представление. И хотя никто из нас, за исключением, быть может, космонавтов, не наблюдал описанной картины во всей ее полноте воочию, она – эта картина – стала для нас фактическим представлением о реальности: мы так думаем, мы так это понимаем, мы из этого исходим, мы это в некотором смысле так ощущаем. Хотя, повторюсь, у нас нет никаких оснований так думать, кроме «веры на слово» соответствующим специалистам или доверия к документам (фотографиям, видеосъемке и т. д.), которые, понятно, вполне могут быть сфальсифицированы или неправильно интерпретированы.
Речь в данном случае, разумеется, не идет о том, что все наши космологические знания – выдумка. Данный пример важен, чтобы мы осознали ряд уязвимостей, связанных с нашим тяготением к «чувству реального».
Во-первых, мы готовы принять за реальное (и составить соответствующее представление) то, что для нас никогда реальным не было, и даже, в каких-то случаях, не может быть таковым (как, например, космические черные дыры). Однако из-за «чувства реальности» мы, скорее всего, соответствующие допущения не заметим – нам будет казаться, что мы знаем, понимаем, видим и т. д.
Во-вторых, наша реконструкция реальности легко превращается в представление о реальности, в результате чего наш фактический контакт с фактической реальностью неизбежно прерывается. Реальность дается нам только в разрыве наших представлений, но этот разрыв мучителен, а полученное в нем знание – сиюминутно. Оцарапав алюминий, мы лишь на мгновение открываем его – склонный к взаимодействию с кислородом он тут же покрывается окисной пленкой.
В-третьих, традиционные для нас способы реконструкции реальности, по существу, играют лишь на постепенное усложнение наших представлений о реальности, а не на лучшее понимание реального как такового – фактической реальности. Поэтому мы уже научились летать в космос и клонировать органы, а вот понимание фактической реальности у нас вряд ли лучше, чем у Сократа, жившего две с половиной тысячи лет назад, а понимание методологии мышления – не лучше, чем у Спинозы, жившего три с половиной столетия назад.
Мы принуждены постоянно открывать для себя реальность заново, расчищать ее от наслоений собственных представлений, что с экспоненциальным ростом последних становится все сложнее и сложнее. С другой стороны, понятно и то, что важно для нас не столько знание фактической реальности (что, к сожалению, вряд ли возможно в принципе), сколько обретение способа, с помощью которого, когда это необходимо, мы можем ее обнаружить.
Реконструкция «фактической реальности»
Реконструкция – это, по существу, модель. Модель не является представлением, пока мы понимаем, что она лишь воспроизводит нечто в ином «масштабе», а потому не отражает реальность, но лишь моделирует ее. Это способ думать о фактической реальности, и этих способов может быть много, поскольку мы всегда думаем о ней что-то, кем-то и как-то. Но в основе, если мы строго следуем методологии мышления, всегда фактическая реальность.
Методология мышления – это просто инструмент, позволяющий нам думать о фактической реальности. Неправильно это даже называть познанием реальности, потому что мы не познаем, а создаем адекватную модель реальности (адекватную нашим целям и задачам, с одной стороны, и самой фактической реальности – с другой). Степень адекватности определяется только эффективностью, достигаемой при использовании соответствующей модели.
С другой стороны, если понимать это правильно, у нас нет необходимости в познании как познании – только лишь ради производства какого-то нового знания, которое неизбежно станет лишь представлением, а последнее – не то, что мы ищем.
Это не значит, что нельзя и не нужно изучать реальность средствами науки, поскольку представления тоже могут быть эффективными в решении тех или иных задач. Но если мы, поступая так – исследуя реальность методами науки, будем понимать, что речь идет лишь о представлении, то нас не будут волновать многие возникающие на этом пути парадоксы – они легко будут, в таком случае, преодолены методологией мышления, которая позволяет отличать формальные противоречия, возникающие в рамках представлений о реальности, от ошибок, связанных с неверным истолкованием фактической реальности как таковой.
Методология мышления, таким образом, не является гносеологией, не занимается познанием, по крайней мере, в том виде, как мы привычно о нем думаем. Ее задача – открыть доступ к фактической реальности, дать нам возможность действительно соотнестись с нею, получить нечто, что станет для нас основой для переосмысления существующих представлений, и принять решения, которые необходимы для получения лучшего результата из числа возможных вариантов.
Актуальная «практика мышления»
Декарт учил нас «радикальному сомнению» – сомнению в собственном существовании. Но сомневаться следует не в собственном существовании, а в том, что нам представляется. И даже не просто сомневаться, а уже – априори – считать ошибочным всякое наше представление. Поскольку все, что нам представляется, является иллюзорным, а все, что кажется нам реальным, – лишь модель реальности. Осознание этого тотального, неизбежного и неизживаемого заблуждения есть главный принцип, которому мы обязаны следовать. И потому главный вопрос звучит для нас так: «Что происходит на самом деле?».
Да, у нас есть некое представление о реальности, и мы даже не можем в нем усомниться, если не заставим себя сделать это намеренно (гипотетически, мысленным экспериментом). Но как это сделать, если мы все-таки ставим перед собой такую задачу? Только внутренним вопрошанием – мы осознаем, что воспринимаем нечто так-то (наше представление о реальности), затем мыс ленным образом отвергаем это восприятие как иллюзорное (ошибочное) и спрашиваем себя – а что же происходит на самом деле? И в зазоре возникающего здесь разрыва нам следует охватить максимально значительное число деталей.
Наше мышление создает огромное количество интеллектуальных объектов – этих специфических «штук» (о чем мы будем говорить далее), и многие из них возникают в нас – эпистемологически – в рамках таких вот разрывов. Но дальше, после того, как тот или иной интеллектуальный объект нами создан как действительная реконструкция фактической реальности, он попадает под каток тенденциозного восприятия – мы укладываем эти интеллектуальные объекты в прокрустово ложе своих, уже существующих, привычных для нас представлений, а посредством этого «причесывания» подлинное значение этих интеллектуальных объектов утрачивается.
Этот механизм уже показан в нейрофизиологии, именно так работает наше восприятие: мы воспринимаем конкретный объект – например, нечто, что скрывается от нас в зарослях, – а затем путем сличения воспринимаемого с уже существующими в нас моделями идентификации объектов обобщаем его – «Тигр!». Но «тигр» не есть конкретный объект, он есть сложное представление, наличествующее в нашем мозге, – конкретная угроза.
Да, наш мозг привычно сводит всю «конкретику» к обобщениям, что обеспечивает ему быстроту и скорость реакции на идентифицированный таким образом раздражитель. И вероятно, это единственно верный «познавательный подход», который могла предложить нам наша психика, ежесекундно занимающаяся нашим выживанием в агрессивной среде. Но этот же подход в рамках познания фактической реальности (а не в рамках решения задачи выживания) оказывается абсолютно непродуктивным.
