– Я думаю, кто доноситель? Кому это нужно?
Мрачные думы и в самом деле занимали сейчас варвара. Он служил в армии Илдиза Туранского всего-то шесть лун, но успел уже понять, что все – абсолютно все – здесь покупается и продается. Его окружали лучшие – бравые парни, солдаты, которые, кажется, одни только и понимали в этом городе, что есть правда и что есть честь. Сам Конан никогда о сем не задумывался, но когда приходило время действовать – действовал единственно верно. Так считал он, так считали те, кто был рядом и на его стороне. Хотя, как сказал однажды Иава Гембех, «отсутствие сомнений есть признак слабого ума». Вспомнив о том, Конан пожал плечами: может быть. Он и тогда ответил ему: может быть, на что шемит, улыбаясь, подмигнул и более на эту тему не заговаривал.
Мысли киммерийца перескочили с несчастья Алмы на прошлое; как странно тогда все получилось! Маленькая хрупкая девочка из племени антархов, встреченная им в горах Кофа, ее рассказ о далекой стране Ландхаагген, о вечно зеленой ветви маттенсаи, которая должна спасти и антархов и эту страну, о полудемоне-полуобезьяне Гриневельде, что живет на Желтом острове в море Запада…
А потом… Потом он нашел храбрую маленькую Мангельду на задах постоялого двора, пронзенную насквозь деревянным колом… Даже теперь, два года спустя, Конан вспоминал об этом с неугасимым чувством стыда: он должен был оберегать ее, такую юную, такую хрупкую, такую беззащитную… Он должен был быть рядом с ней до тех пор, пока она не достигла бы Желтой башни, где спрятался с вечно зеленой ветвью маттенсаи горилла Гринсвельд. А он же…
Он же напился до бесчувствия, не слыша и не чувствуя ничего, совершенно ничего. В это время и погибла Мангельда. И тогда Конан принял на себя ее клятву: добраться до Желтого острова, отнять у гориллы ветвь маттенсаи и вернуть ее в Ландхаагген, вернее, в деревню антархов, коих в живых к тому времени осталось только двое – мальчик и девочка…
Затем долгая дорога к морю Запада с шемитом Иавой Гембехом, разноглазым бродягой и… и мудрецом. Киммериец впервые встретил такого человека: за веселым и легким нравом он не сразу распознал чистую, светлую и мудрую душу.
Весь путь он был добрым и верным товарищем для девятнадцатилетнего варвара, а в конце пути и спас ему жизнь… Конан ясно увидел разрубленное тело шемита, скрипнул зубами. Иава не просто спас друга – он поменял свою жизнь на его, прикрыв раненого киммерийца собой, приняв страшный удар меча Гринсвельда на себя.
Качнув головой, варвар попытался отогнать эти видения. Но – мелькнуло вдруг – жаль, что сейчас нет рядом Иавы. Ему очень пригодился бы такой друг здесь, в этом гадючнике, где каждый сам за себя, где каждый готов продать родного человека ни за что…
Конечно, Конан понимал, что несколько несправедлив: и в Аграпуре были и есть хорошие люди, и кое с кем он даже знаком. А чем плох, например, Кумбар? Он честно пытался выполнить свое обещание и… Да по сути, он ничего и не обещал…
Мысли варвара снова перескочили на Алму. Он не любил ее, но его неизменно привлекала ее нежность, чуждая большинству здешних красоток, ее ум, добрый нрав и, главное, ее любовь к нему. Молодой киммериец был не столько польщен – ибо женщинам он всегда нравился, и ничего странного в том не находил, – сколько признателен ей за самоотверженность, с какой она, девушка из очень богатой и знатной семьи, предпочла его, нищего и безродного, всем аграпурским женихам благородного воспитания и происхождения.
Она даже пошла наперекор родителям, которые, правда, пока ничего не знали о ее любви к простому солдату, но скоро уже должны были узнать: последнее время Алма порывалась рассказать им все, хотя Конан и удерживал ее от этого. Он не собирался жениться – не только на Алме, но и вообще ни на ком. Во всяком случае, пока…
– Что же делать, любимый?
Алма встревоженно смотрела на него огромными чистыми глазами, и он впервые не нашел, что ей ответить.
– Что же делать? – повторила она, кажется, не ожидая уже ответа.
Но Конан все же ответил:
– Не знаю, девочка. Клянусь Кромом, не знаю.
* * *
В сумерках прогуливаясь по императорскому саду, Бандурин то и дело бросал мечтательные взгляды в сторону караван-сарая; мысленно же он был там постоянно. В душе его, такой же мясистой, как и тело, уже начинали свою песню сладострастные голоса любви – запредельно высокие, бесполые, бездушные, – заставляя скопца корчиться душными ночами на одиноком ложе своем. Как сильное насекомое уничтожает более слабое, так жажда плотских утех, неутоленная, а потому все более мучительная, постепенно сжирала все прочие желания и мысли Бандурина.
Он даже забыл о суровых стражниках, охраняющих караван-сарай от посторонних, о яме с пауками и змеями, о гневе Эрлика и пророка его Тарима; лишь инстинкт само сохранения заставлял его дождаться темноты, но только над Аграпуром повисал мрак, и скопец ломился через сад как безумный, тряся жирами, сокрушая кусты и цветы, падая, сопя и по привычке попискивая.
Увы. Юноша смотрел на него по-прежнему бесстрастно, хотя и понял, в чем заключается истинная цель визитов евнуха.
Прекрасные синие глаза его холодели при виде жирной туши влюбленного, превращались в прозрачные льдинки, к коим Бандурину так и хотелось прикоснуться пальцем, чтобы ощутить обжигающий холод, особенно чудесный в вечно жарком туранском климате.
Евнух приносил ему драгоценные безделушки, за годы службы наворованные у императорских жен, фрукты, которые срывал по пути в караван-сарай, великолепные вина, купленные в лучшем аграпурском винном погребе… Юный лютнист принимал подарки спокойно, не отвергая, но и не благодаря подносителя; жаль, но при этом глаза его не становились теплее. Он умудрялся смотреть сквозь все жиры евнуха будто сквозь стекло. Ни разу полные нежные губы его не шевельнулись, произнося слова – молча он сидел на узком топчане своем, молча перебирал тонкими пальцами струны лютни и молча отворачивался, когда Бандурин наконец уходил.
Пухлые руки скопца так и не прикоснулись к бархатной коже Диниса, и в пустоту проваливались все вдохновенные речи его, все комплименты, подготовленные заранее – мальчишка словно не слышал ничего. Евнух подумал было, что он заколдован (хотя бы тем же коварным Эрликом), и мысль сия пришлась ему по вкусу, но потом со вздохом вынужден был признать, что, вероятнее всего, Динис просто не оценил пока его представительной внешности и высокого положения в императорском дворце. Следовало подождать, дать ему время открыть сердце для любви, какой он не испытал еще по чистоте своей да по молодости лет, и Бандурин готов был ждать сколько понадобится, ибо и он, несмотря на преклонные уже года, подобной любви до сих пор не испытывал.
