Я отлично делаю венепункции – нахожу вены где угодно с закрытыми глазами, как наркоман. Но не в этот день. У моей больной был ДВС-синдром, игла тромбируется сразу же, и ее приходится вводить с гепарином. А тут еще ожирение третьей степени. Я бы сама сделала подключичку. Я умею, но в нашей больнице это не разрешено. Подключичку делал Месхиев. В собственном халате и бахилах. Я помогала Месхиеву, умирая от смеха. Он докладывал мне о визите Димитрия. Я сразу поняла, о ком он байки рассказывает. Услышав шум, я обернулась к двери процедурной, трясясь от смеха, и увидела Димитрия. Точнее, его бешеную физиономию над халатом прет-а-порте.
– Возьми ключ в кармане и подожди меня в кабинете, – подставив бок, невинно попросила я. – Я быстренько. Уже совсем чуть-чуть осталось.
Месхиев одарил Димитрия тяжелым взглядом, тот вернулся к нему бумерангом.
Я только обняла Димитрия, как дверь моего кабинета распахнулась и в него ввалилась баба Катя.
– Совсем охренели? Содом и Гоморра!
– Уйдите, Катерина Владимировна, – со слезами в голосе попросила я.
– Твою мать! Ой! Анна Петровна, это вы?!
– Премии лишу! – рявкнула я.
Баба Катя бросилась из кабинета закрывать за собой дверь с другой стороны.
– Сейчас, Анечка Петровна! Ой-ёй-ёюшки! Сию минуточку, лебедочка моя.
Я рухнула на Димитрия всем телом, у меня был неконтролируемый припадок патологического смеха.
– Лебедочка! – визжала я от смеха. – Лебедочка!
Дверь тут же открылась, в кабинет ввалился Месхиев в халате и бахилах.
– А чайку, рыбка моя?..
– Ты не в состоянии руководить людьми, – холодно пояснил Димитрий, сидя со мной в своей машине. – У тебя распущенный персонал. Я бы пьяниц выгнал в два счета. У меня такие не работают.
– А кто моим больным будет зад подтирать? – так же холодно ответила я. – Ты?
– Кто этот любитель чая? Который зовет тебя рыбкой и ходит к тебе по десять раз на дню?
А я надеялась, что Димитрий Месхиева не узнает под маской, шапочкой и в пресловутых бахилах и халате. Значит, точно слышал, как мы над ним хихикали. Я решила, что убью Месхиева. Ведь нарочно пришел ко мне в кабинет. Убью! Точно.
– Мой коллега. Хирург. Делал подключичку. У него жена и семеро детей.
– При чем здесь дети? – заорал Димитрий, сатанея все больше. – Зачем мне об этом знать? Какая, твою мать, жена? Зачем говорить о детях, если вы просто коллеги?
Димитрий бросил руль и вцепился мне в плечи.
– Зачем? – орал он. – Отвечай!
Он тряс меня, как яблоню, и орал. Слава богу, со всех сторон засигналили машины, и мы наконец тронулись с места. Я думала, что дома Димитрий меня убьет. Он бы и убил, если бы все не потекло по накатанной дорожке. Ссора, постель, секс. Как и все мужчины, Димитрий – большой ребенок; он не любит, когда отбирают его игрушки. И, что немаловажно, Димитрий хороший любовник. Когда он в бешенстве, в постели он властный и жесткий, а мне это нравится.
К счастью, Димитрий перестал навещать меня в больнице. Ему хватило одного раза. За это спасибо бабе Кате. После описанных событий я выбила ей премию и объяснила, что уволю ее при малейшем поводе. Я запретила своим сотрудникам входить в мой кабинет без стука. Я запретила пускать в мой кабинет посторонних, включая главного врача, без моего на то разрешения. Я запретила вторгаться в мою личную жизнь. Мои врачуги и медсестры меня ненавидят, а мне все равно.
Димитрий заезжает за мной, если я задерживаюсь на работе. Звонит по городскому телефону и ждет у больницы. Внимательно следит, на кого смотрела, сколько смотрела, почему смотрела. Потом изводит меня допросами, доводя нас обоих до белого каления. Вот так. Господи, как мне это надоело! Слов нет. Надо сказать ему адью. Да. Так будет лучше. Точно.
* * *
Я надела любимое платье Димитрия. Ему так хотелось. Он купил мне вечернее черное платье. У него высокий боковой разрез на длинной юбке; когда я сажусь, мое бедро открывается почти до самой талии. К такому платью подходят особые трусики. С тех пор как я стала женщиной Димитрия, он покупает мне нижнее белье. Дорогое белье в коробках с лейблами ведущих дизайнеров. Я могла бы покупать и сама, но ему это нравится. Мне тоже. Связь с мужчиной-опекуном – крепкая нить в мое темное малиновое прошлое, и это меня возбуждает. Наверное, поэтому я до сих пор с ним.
Мы ехали на светский раут. Я назвала бы его так. Там бродят клоны Димитрия. Они знают английский и обучились пользоваться вилками для десерта и рыбы, но при этом запросто говорят «жалюзи» с ударением на первом слоге, или «я приехал из аэропорта» с ударением на последнем слоге в названии небесного вокзала. Торты из той же серии. Еще они говорят «переспектива». Кто не понял, прошу не беспокоиться. Но переспектива – их любимое слово. Это сейчас я говорю с иронией. А тогда мне было не до нее.
Меня подтрясывало от страха, ладони были влажными и холодными. Там ожидалось много людей. Много незнакомых мне людей. Я думала, что же мне делать и что говорить, чтобы не показаться круглой дурой.
– Выглядишь отпадно, – сказал Димитрий, сопя мне в ухо.
Его влажные, горячие гусеницы соскользнули с моего уха на шею. Его горячая рука полезла в боковой вырез платья и подцепила трусы.
– Отстань!
Димитрий повернулся спиной к шоферу, откинул подол платья и обеими руками силой раздвинул мне бедра. Через секунду я сдалась. Он стащил с меня трусы через туфли. Прямо в машине. При свете дня. В присутствии своего шофера. Я видела его глаза в зеркале заднего вида. Он смотрел не на дорогу, а на нас. Во все глаза. Хотя машина не спальня, много не увидишь. Только прелюдию. Но все же шоферу немного повезло: в центре была пробка.
Я вошла в скопище людей в состоянии, близком к панике. На мне были только платье и туфли. Черное вечернее платье с огромным боковым вырезом почти до самой талии. Разорванные трусики остались в подарок шоферу.
Я цеплялась за Димитрия, как за спасательный круг, как за отца, как за брата, как за верного мужа. Меня бросало то в холод, то в жар. Я дрожала от лихорадки. Я вся была в лихорадочном поту. Я хотела, чтобы меня никто не видел, и пряталась за Димитрием. Но на меня смотрели все – и мужчины, и женщины. Наверное, у меня был странный вид. Димитрий положил мне руку на голое бедро, просунув пальцы под вырез. Пометил меня, как пес, на всякий случай.
С нами заговаривали чужие люди; я молчала, чувствуя, как горят мои щеки. Я даже не слышала, что отвечал им Димитрий. Я не боялась, что скажу что-то не то. Я об этом забыла. Я боялась остаться без платья. Я видела себя нагой перед зеркалом в спальне Димитрия. Я видела себя нагой посреди огромного зала в центре скопища чужих, злобных людей. Дрожащую, жалкую, беспомощную и опозоренную. Я боялась снова стать парией.
