шли себе мимо, в сторону деревни.
Разгорячившись и чуть взмокнув, я снял капюшон – и, хотя вернулись комары, мне нравилось тихое ощущение вечерней прохлады. Я двигался всё быстрей, и комары почти не настигали меня.
Почувствовав щекотку на бритой своей голове, я привычно хлопнул по макушке ладонью – и тут же догадался, что это не комар, а совсем иной формы, твёрдое на ощупь, как гречневая крупа, насекомое.
«Клещ, что ли…» – подумал я неприязненно, и поднёс в щепотке к самому лицу то, что безуспешно пытался раздавить. Разглядеть насекомое в наступившей полутьме не вышло, и я просто отбросил его в сторону щелчком пальца.
Мхи сменили заросли папоротников.
Мы шли теперь шумно – и отчего-то радовались этому шороху. Кай выглядел заинтересованным.
На голове я снова почувствовал насекомое. Повторно, хоть и не без брезгливости, поймал и приблизил к глазам.
«Лосиные блохи…» – догадался я, наконец.
Мы вышли с Каем на лосиную тропу – и угодили в засаду блох!
Другая блоха, пустив вослед за собой тончайшую липкую паутинку, в тот же миг угодила мне на раскрытую шею, и ещё одна – на лоб.
«Да чёрт бы вас побрал!» – выругался я, поспешно обираясь.
Вернул капюшон на голову; тем более что, едва я остановился, комаров стало в разы больше, и жадный гул их покрывал даже шум раздвигаемых папоротников.
Спустя минуту капюшон пришлось поспешно снимать, оттого что очередная блоха пыталась закрепиться за ухом, а другая уместилась во впадинке под самым горлом.
Почти непрестанно я слышал, как они продолжают со всех сторон падать на мою одежду.
Извлекая очередную провалившуюся до самого живота блоху, я кружился волчком; справившись, начал оглядываться – вспоминая, откуда шёл.
Да, оттуда.
И – туда.
Лес становился гуще, и, что было даже огорчительно, – овражистей.
Угодив в усыпанные сырою листвой углубления, я скользил и, выбираясь наверх, падал, отчего снова смеялся над собой – пока ещё весёлым смехом.
«Тем радостней будет возвращение и слаще чай», – говорил себе я, и верил своим словам.
Идти теперь приходилось куда медленней. Кай, заметил я, стал держаться ближе ко мне, хотя по-прежнему был невозмутим и деятелен.
На следующем участке лес шёл под откос – и я всё чаще ловил ветви, чтоб не слишком разбегаться в трудных местах; «…а то подломлю ногу, и буду как дурак ковылять потом до самого утра…»
Остановившись, я попробовал прислушаться: в деревне нашей почти непрестанно лаяли собаки; но комариный гул заглушал всё.
Неисчислимое комарьё искало моего лица.
* * *
Вскоре лес в очередной раз сменил очертания – и на пути возникли огромные, почти до пояса, мясистые, неизвестные мне травы, а сосен, напротив, стало меньше.
Кай пересекал траву, как крупная рыба, – я видел только его спину.
Его нисколько не удивлял наш путь; он доверял мне.
Я шёл сквозь травы, едва касаясь их раскрытой ладонью, в другой же продолжал держать битый-перебитый букет.
Здесь перестала лепиться к лицу паутина лосиных блох; а о том, кто может таиться в этой траве, я не думал.
Змей у нас водилось предостаточно, но это ж надо было, чтоб судьба расстаралась и подгадала такую встречу; к тому же я был в плотных ботинках и в брюках из крепкой ткани.
– Ни добрые, ни злые люди, Кай, не ходили здесь очень давно, – поделился я громко. – Быть может, лет сто.
Кай мельком взглянул на меня, но, так как хвост его свисал вниз, я не увидел за травой, ответил ли он мне.
Густые травы постепенно сменил кустарник, и я убеждённо сказал себе, что знаю его на вид – те же дикие кусты росли за домом бабушки Екатерины Елисеевны.
«…остался последний рывок: ставь, дочка, чайник на плиту».
Кусты оказались упругими и привязчивыми. Раздвинуть их, чтоб сделать шаг, стоило некоторого труда.
В очередном поединке я бросил свой букет, и работал теперь уже двумя руками.
Потом, решив, что обходить эти кусты будет проще, я сдвигался то влево, то вправо. Кай тоже перебегал с места на место – он любил простор и полёт, а тут ему надо было подставлять бока и корябаться.
Усугубляло наше положение то, что в прогалах меж кустарником почва была кочковатой, как на болоте. И хотя земля между кочек не источала влагу, она всё равно была раздражающе мягкой – несколько раз я уходил вглубь по самое колено.
Некоторое время я перепрыгивал с кочки на кочку, уже не находя это смешным, но надеясь, что вскоре эту дурную местность сменит новая. Сердце уже тосковало по мшистым опушкам и зримому простору хотя б на дюжину уверенных шагов.
Однако кустарник становился всё гуще.
«Ничего, – повторял я себе. – Ничего… Скоро уже мелькнут меж кустов деревенские огоньки, и тогда…»
Обходить кустарник не было уже никакой возможности: он рос повсюду.
Я продирался сквозь него.
Сначала с ощущением упрямой убеждённости.
Затем с чувством порывистой ярости.
Понемногу оно сменялось остервенелым отчаяньем.
Кай, не порываясь искать путей самостоятельно, дожидался, пока я выломаю прогал, и поспешно продвигался вослед за мной, изгибаясь белым гибким телом.
Кустарник тут же смыкался за нами.
Я был всерьёз обозлён – но не ругался вслух, сберегая силы и бешенство.
Однако то, что казалось мне густым кустарником ещё минутой ранее, вскоре таковым уже считаться не могло. Если десять шагов назад мне приходилось выламывать суставы мстительным ветвям, чтоб сделать рывок вперёд, – то теперь я, опутанный несчётным количеством древесной поросли, росшей словно бы ниоткуда и сразу везде, предпринимал настоящие усилия, чтобы просто сдвинуться.
Это была недвижимая, навек застывшая и вместе с тем буйная древесная суматоха, пытающаяся меня спеленать и укротить.
Я раскачивался в этой паутине, выискивая её слабое место.
Влево!.. Вперёд!.. Вправо!.. Влево!.. Вперёд!..
– Зачем они так растут?.. Куда?.. – в сердцах воскликнул я, поймав себя на том, что голос мой прозвучал не победительно, а жалобно.
Наконец, я понял, что податливых мест впереди – не осталось.
Совершенно ослабив ноги, я без труда повис на обнимающих меня мягких сучьях и многочисленных побегах.
Оглянувшись назад, я увидел, что пройденный нами путь наглухо скрыт.
Преодолённые нами ветви не просто вернулись в привычное им положенье, но стремительно, пуще прежнего, переплелись и намертво склеились.
Даже звери сюда не ходили. Ты-то куда залез, человек?
* * *
Дебрь!
Я вспомнил слово, которое ещё час назад не означало для меня ничего.
И вот я встретился с ней, и забрался в неё.
На небе ещё теплился предзакатный последний свет, но вокруг меня лежала испещрённая чёрной
