что же такое происходит в Петербурге? Неужели, действительно, восстание?.. Ведь это же в самом-то гнезде большевиков.
Он оглянулся на печь, с которой свисали Симкины ноги. Ноги эти шевелились. Быть может, и во сне Симка бежал по дороге от своего преследователя. Даже вскрикнул, да так, что лесник уронил чайник и покосил головой наверх.
— Перекурить бы по папироске, Ефрем, в лесу.
В лесу было тихо. Стволы сосен, подступивших к сторожке, дрожали в густом свете луны, как на течении реки. Поблескивали вдоль тропки лужицы, прихваченные легким весенним морозцем. Натужно скрипели доски крыльца под сапогами нетерпеливого Мышкова. Оса присел на чурбак, возле угла сторожки, застегнул пуговицы солдатского мундира. Тотчас же подбежала собака, черная, с белыми брызгами на бровях, с жидким облысевшим хвостом. Уткнула нос в ватные штаны Осы. Он погладил ее, и теперь животное благодарно поскулило.
— Вот тебе, — задумчиво проговорил Оса, — у нее, у этой образины, вся жизнь впереди. У собаки — и жизнь. А у нас нет жизни. Один дым мерещится.
Он хрустнул пальцами, выбрал из коробки, которую поднес ему Мышков, горсть табаку. Принял и листок газеты, ссыпал на него табак, стал лениво сворачивать папиросу.
Мышков первый закурил, втянул щеки, пыхнул дымком и огляделся вокруг. Глаза его лихорадочно блестели в лунном свете. Казалось, что сейчас скажет что-нибудь про этот глухой лес, раскинувшийся на десятки километров, про эту опушку, отполированную зыбким желтым светом, про сторожку, моргающую слепо одним окошечком. Но он заговорил о другом, подрыгивая коленом, вполголоса. Может, опасался, что кто-то из обитателей, — тот же Срубов, — приложил ухо к двери, слушает их разговор.
— Ты, Ефрем, даже представить не можешь, в каком я радужном состоянии. С тех пор, пожалуй, как шел с генералом Деникиным с юга на Москву, не было такого чувства. Этот Симка, — он ткнул пальцем в бревно сторожки, — и верно, «комендант смерти»... Из тех, что за кусок хлеба или тарелку щей (тут он почему-то усмехнулся) пойдут на что угодно. Сегодня он семью в совхозе укокошил, завтра он и нас среди ночи задушит. Идей в голове у него никаких, смею заверить совершенно точно. Знаю я его давно, еще с тех пор, как в нашем краю царило мирское благоденствие и покой. В германскую вернулся я как-то на побывку, имел счастье видеть, как он в казанскую валтузил мужика. Да еще напоследок косу подцепил. Хорошо я наганом отогнал — распорол бы мужика на части, не пришлось бы тому встретить рабоче-крестьянскую революцию...
Он опять усмехнулся, повертел головой, жадно и торопливо затянулся папиросой.
Оса раздраженно спросил:
— А чему ты радуешься, Мышков? Мы ведь не в Питере. Мы в самой мошне у Советской власти. Вроде блох. Запустят вот пальцы и под ноготь. Только щелкоток пойдет. Верно Павел сказал, будто мы все вроде орехов: мол, перещелкают, как узнают, что сидим в этой сторожке.
Мышков помедлил немного.
— Ты где революцию встретил, Ефрем?
Оса не сразу ответил, и потому Мышков, наверное, подумал, что собеседник его задремал на этом чурбане. Заглянул в лицо, оскалил отливающие фосфорической синеватиной зубы:
— Скучно говорю?
— Да нет, — злобно отозвался Оса, — я слушаю. До сна ли по такой жизни. Тоже, как и Срубову, чушь жуткая лезет в голову по ночам. А насчет где встретил революцию. Так я ведь и не воевал на германской. Перед самой революцией послужил в николаевской армии немного. Мундир надел этот вот унтер-офицерский, и отправили нас за Новгород в пехотный полк. С полгода в казармах сидели, боев никаких, только и воевали со вшами, да мокрицами, да красными тараканами. А тут и революция. Порассыпались кто куда...
Мышков думал о своем. Носки сапогов выплясывали, пальцы то сжимались, то разжимались, и все вертел головой.
— А я встретил революцию в окопах. Наравне с солдатами, в земле. Как и они, в грязи, с чирьями по всему телу, с гнилыми зубами, испорченным желудком от походной кухни. Но с двумя георгиями, с шашкой, которую вручил мне какой-то князь романовской родни. Откуда запомнишь, хлестали беспробудно вино. Помню только глазки этого отпрыска, тоненький нос да бородку, от которой несло духами и почему-то сапожной ваксой. От ремней портупеи, быть может, это. Пристегнул лично, похлопал по плечу.
Но я к чему все это — не обидно было гнить в болотной мшари. За спиной добро было, защищал его. Но вот потянуло революционным угаром, нанюхался я его, а когда голова посвежела, учуял наконец-то. Пошла информация из тыла. У одного нашего офицера землю полоснули, у другого имение сожгли, у третьего плуги Липгардта отобрали. Мол, революция, и все общее теперь. И пошел мороз у меня по коже. А как же у моих в Андронове? Домой бы, да колесом лафета ногу отдавило. Впопыхах двигались, ночью. Пролежал полгода в лазарете. Выхромался, а тут и началось. Как головой с обрыва и — в кровь. Вниз по течению. Вынесло меня в Николаев, в контрразведку... Не выдержал. Да еще приятеля по работе паралич ударил. На допросе... За горло схватил какого-то, «забывшего свое имя», а его — параличом. Нашел еще сил потом пулю в себя вогнать. А я вернулся за Лизой. Думаю, возьму ее и будем пробираться вон из России. Да вот от проверки документов с поезда бежал, как я уже рассказывал, Ефрем. Спасибо тебе, а то ведь уложили бы ваши ребята меня при первой встрече в лесу. Недоверчивы...
— Всякое может быть, — сказал Оса. — Подсылают из милиции своих людей. Двоих мы как-то, о прошлом годе, узнали. За меняльщиков из города притворились, будто бы барахлишко — на картошку...
Он подумал, потер ладони, добавил уже глухо:
— А может, и верно менять приехали. Нам везде агенты мерещатся, как те вороны Ваське.
Мышков подвигал пальцами, потер кадык, будто шею ему захлестнуло невидимой петлей. И, не в силах разжать эту удушающую петлю, штабс-капитан вскакивает, бежит, ломая хрусткий лед, под тихий визг собаки. Вот она завыла еще сильнее и клацнула зубами навстречу поднятой ноге Мышкова, юркнула под сторожку. С шорохом соломы послышалось уже грозное рычание. Мышков покашлял, опустился на корточки возле чернеющей дыры, закачался.
— Иногда хотелось мне вот в такую дыру забраться, зарыться в солому и лежать. И ждать. Пусть кто-то идет в штыки, кто-то пытает, кто-то расстреливает. А я буду лежать и ждать.
— Второго пришествия?
Мышков после этого вопроса замолчал. Еще
