– Вы к Берюрье? – окликает она меня.
– Да.
– Я вас знаю, – уверяет она. – Вы его начальник?
– Точно.
– Их здесь нет!
Я останавливаюсь в подъезда.
– А где они?
– Летом они живут за городом у свояченицы.
– Где?
– В Нантерре. Желаете адрес?
– Еще бы!
Она закрывает глаза и декламирует:
– Авеню Женераль Коломбей, дом двести двадцать восемь.
– Тысяча благодарностей.
У меня остался час на то, чтобы смотаться в Нантерр, схватить Толстяка и доехать с ним до Орли. Это вполне осуществимо.
Пятнадцать минут спустя я оказываюсь перед домом, находящимся недалеко от старого завода «Симка». Вот, оказывается, что в семье Берюрье называется «жить за городом». Впрочем, воздух здесь действительно отличается от парижского, потому что с другой стороны дома находится химический завод.
Сад в девяносто квадратных сантиметров, полностью заросший резедой, отделяет авеню от двери (или, если находишься в доме, дверь от авеню). Стучу в дверь.
Поначалу никакого движения, затем слышатся ворчание, плевки, чихи, зевки, почесывания спины и пониже. Какой-то мужчина примешивает имя господне к некоему органу дамы, который уже закрыт, видимо по причине возраста. Наконец дверь отворяется. Передо мной оказываются глаза, похожие на пуговицы от ширинки. Смотрю ниже пуговиц и вижу пупок в прекрасном состоянии, а над ним густой волосяной покров, который вяло почесывает рука. Голос спрашивает:
– Какого хрена вам тут нужно в такое время?
Природное любопытство подталкивает меня посмотреть на рот, произнесший эту приветливую фразу, и я замечаю маленькую морду ящерицы.
– Я хочу поговорить с Александром-Бенуа, – говорю. – Я его начальник, комиссар Сан-Антонио.
– О! – отвечает Гигантская Ящерица. – Я слышал о вас от этого придурка. Входите!
Я захожу в комнату, которая поначалу кажется мне кухней, потому что в ней красуются плита, буфет и часы с кукушкой. Но посередине стоит огромный катафалк. Что это такое? Загадка.
– Сандр! – вопит Динозавр.
– Что это за бардак? – спрашивает катафалк голосом, очевидно принадлежащим женщине.
Я подхожу ближе и констатирую, что указанный катафалк в действительности является ортопедическим креслом, которое может принимать горизонтальное положение. На нем лежит нечто огромное, жирное, потное и отвратительное. Это нечто – женщина, завернутая в одеяло величиной с взлетную полосу авианосца «Беарн».
– Доброе утро, мадам, – вежливо здороваюсь с Катафалком.
Тот (никак не могу называть в женском роде столь отвратительное существо) бурчит что-то, что может сойти за ответное приветствие после дезинфекции девяностоградусным спиртом, и добавляет:
– Феликс, подними меня, я хочу видеть!
Гигант с головой микроба нажимает на рычаг, кресло принимает полувертикальное положение, и китообразное в нем оказывается сидящим.
В соседней комнате начинается движение, потом дверь открывается и возникает Берта Берюрье. Удивительное зрелище – ББ в ночной рубашке. Одна из ее недисциплинированных грудей вываливается в вырез.
– О! – восклицает Толстякова корова. – Да это же комиссар! По какому случаю?
– Мне нужен Бенуа, – объясняю я с максимумом сдержанности в словах и жестах.
– Сандр! – снова вопит Ящерица.
– Н-ну! – мычит сонный Берю.
Толстуха указывает мне на катафалк.
– Представляю вам мою сестру Женевьев.
Из-под грязного одеяла высовывается рука. Она толстая, как перина, а пальцы, слипшиеся от пота, уже не помнят времени, когда были автономными.
Я беру клешню и отпускаю, уверяя, что счастлив познакомиться.
Волосы Берты накручены на бигуди. Она поправляет их полным женственности движением, потом поднимает рубашку и чешет свой зад.
Из соседней комнаты выходит парикмахер Альфред в обалденной синей шелковой пижаме. Этот малый элегантен даже в постели. За ним следуют его жена, потом толстый пацан, близорукая девочка и старик, забывший в стакане свою вставную челюсть.
Откуда вылезли все эти люди? Мне становится страшно.
Когда проведешь бессонную ночь, такая галерея монстров производит особо сильное впечатление.
– Эй, Берю, – кричу я, – ты идешь или нет?
Недисциплинированный отвечает вопросом, в котором идет речь о самой мясистой части его тела. Наконец он выходит.
– Зачем ты приперся в этот бордель? – удивляется Жирдяй.
Я восхищаюсь бесконечным богатством французского языка, позволяющего с максимальной точностью давать определения людям и вещам.
– Я приехал забрать тебя для срочного расследования. Через три четверти часа мы вылетаем. Одевайся быстрее.
Он исчезает.
– А куда именно вы его везете? – спрашивает Толстуха.
– В Глазго, – отвечаю я.
– Черт! В Японию!
К счастью, здесь есть Феликс-ящерица, готовый исправлять географические ошибки свояченицы.
– Ты чЕ, тронулась, Берта? Это в Дании.
– А что дальше? – беспокоится коровища.
– Дания, разумеется, – просвещает ее образованный родственник. – Если бы ты хоть раз видела карту мира, то знала бы.
Из комнаты галопом выбегает Берю.
Он в спешке задевает рычаг ортопедического кресла, то резко возвращается в первоначальное положение. Раздается жуткий грохот, будто взорвался весь квартал. Сестра ББ громко жалеет Берту, которой достался такой муж, уверяет, что такой идиот не имеет права жить и на месте сестры она давно бы выгнала его.
– Сматываемся, – говорит Толстяк, когда Женевьев уже начинает хрипеть.
– Твой свояк микроцефал?
– Ничего подобного, – говорит Берю. – Он слесарь-сантехник.
