Путь его лежал в Ургенч – столицу Хорезма, где, как он слышал, процветали науки и множество великих умов собрались под защитой и покровительством Хорезм-шаха Абалаббаса Ма-муна. Хусейну было что показать этой ученой публике, в его мешке лежала книга «Исследование о душевных силах», которую он написал еще семнадцати лет от роду. Были у него и более поздние сочинения о риторике и поэзии, но медицина привлекала его более всего. Абу Али не боялся дороги и временных трудностей, более всего его тревожило, как будет принят он, молодой человек, этими умудренными жизненным опытом учеными мужами. Конечно, слухи о нем уже разошлись в тех краях, куда он направлялся, и даже сам Махмуд Газневи приглашал молодого ученого к своему двору. Хвала богу, ему достало сил, чтобы отказаться от предложения жестокого и капризного султана, стремившегося собрать в своей неприступной крепости Газне самых лучших ученых, каких только можно было найти. Авиценна предпочел Ургенч, вызвав гнев великого Махмуда, и сейчас все мысли молодого человека занимала предстоящая встреча с Абалаббасом Мамуном.
К его удивлению, он был принят довольно любезно не только шахом, но и придворными философами, не усмотревшими в нем никакой опасности для себя. Проблему составлял лишь Абулхайр ал-Хаммар, лучший медик двора хорезмшаха, до того времени пользовавшийся непререкаемым авторитетом во дворце. Поначалу Хусейн пытался наладить отношения и с ним, но ревность и страх быть отвергнутым стали непреодолимой преградой, которую воздвиг Ал-Хаммар. Кто знает, сколько бы продолжался этот дурной мир, если бы не случай.
Шах Мамун занемог, и консилиум медиков, созванный главным визирем, был единогласен: все признаки отравления налицо – шаха знобило, он терял силы и падал без сил от малейшего напряжения. Шаха поили бульоном и вином с чесноком, окуривали благовониями, заставляли чихать, растирали устье желудка, дули ему в рот и выщипывали волосы, но все безрезультатно. Абалаббас Мамун терял силы. Проверки на кухне ничего не дали, выявить отравителя никто не смог. На всякий случай казнили несколько поваров, но ситуация не изменилась.
Ибн Сина, который вместе с остальными докторами был приглашен к расследованию и лечению, также осмотрел шаха. После осмотра он подтвердил: это отравление, и яд из наихудших, тех, что противоположны натуре человека. Эти яды труднее всего лечить. Поняв, что самому ему ничего не узнать – столь заметной была его фигура среди придворных, он отправил на кухню своего слугу, чтобы тот порасспрашивал как следует. Выдав слуге несколько монет, Ибн Сина напутствовал его:
– Десять монет – достаточно для того, чтобы развязать язык и страже визиря. Думаю, что такой смышленый юнец, как ты, обойдется и четырьмя. Остальные можешь оставить себе, и разузнай все как следует.
– Что же я должен узнать, мой учитель?
– Узнай, кто имеет доступ к телу шаха, с кем он общается.
Ученик замялся:
– Вы говорите о гареме?
– Конечно. Мне нужно знать, кто сейчас его любимые наложницы и каково их самочувствие.
Авиценна знал, что порой невольниц кормят ядом, чтобы убить владык, которые имеют с ними общение. И если его предположение верно, то среди любимых наложниц сейчас есть несколько тяжелобольных. Наутро слуга пришел чуть рассвело и рассказал, что две самые любимые наложницы шаха заболели. Да так, что одна из них вот-вот испустит дух. Ибн Сина спросил:
– А можешь ли ты описать мне недуг, которым страдают наложницы?
– Их знобит, и они вялые. Это сторож говорит, у него приятель – евнух при купальне. Сторож с этим евнухом в кости играет, когда женщины уже спят.
Авиценна подумал и дал юноше еще пару монет:
– Узнай, не меняли ли недавно черных служанок, тех, что прислуживают женщинам в гареме.
Юноша пропал еще на полдня и вернулся весьма довольный:
– Все, как вы и говорили, учитель. Месяц назад в гареме произошел несчастный случай – в бассейне утонула служанка, и на ее место взяли новую.
Ибн Сина удовлетворенно кивнул и строго посмотрел на слугу:
– Хоть слово кому-нибудь скажешь об этом – тебе отрежут язык!
Слуга побелел от страха и прошептал:
– Я буду нем, мой господин!
Вечером того же дня Ибн Сина встретился с визирем:
– Мой досточтимый господин, теперь я могу начать лечение нашего солнцеподобного шаха Абалаббаса Мамуна!
Визирь удивился:
– Почему же только сейчас? Вы знали, что он болен, еще несколько дней назад!
Ибн Сина покачал головой:
– Несколько дней назад мои старания не принесли бы облегчения нашему шаху.
Визирь остановился и пристально посмотрел на ученого.
– А что же теперь?
– Теперь я знаю не только как вылечить болезнь, но и как устранить причину, ее породившую. Ведь если не вырвать корень зла, он пустит новые ростки, и это сделает бесполезным все мои усилия.
Визирь погладил свою бородку и покачал головой, стараясь не выдать охватившего его волнения:
– Значит, вы увидели корень зла?! И где же он?!
– В гареме!
Визирь не ожидал подобных заявлений от человека, казавшегося вполне разумным. Он разочарованно махнул рукой и сказал:
– Идите с миром, Авиценна! Я не буду рассказывать о нашей беседе никому, чтобы не повредить вашей репутации!
Авиценна в свою очередь поклонился визирю со словами:
– Ценю ваше доброе отношение ко мне, о визирь! И в свою очередь никогда не буду упоминать о том, что предупреждал вас об опасности, проникшей в гарем великого шаха!
Визирь, склонившийся в прощальном поклоне, резко выпрямился и спросил:
– Опасность проникла в гарем?!
Авиценна поведал о своих подозрениях:
– Месяц назад в гарем приняли новую служанку, и в то же время заболел наш повелитель. Ходят слухи, что две любимые наложницы шаха больны, а ведь он имеет с ними общение столь тесное, что болезнь легко может передаться. Больше мне вам сказать нечего, и я полагаюсь на вашу расторопность.
Визирь почтительно склонился перед своим собеседником:
– Вы спасаете мне жизнь, Авиценна! Можете рассчитывать на меня впредь!
Он удалился, оставив Ибн Сину, который в свою очередь поспешил к постели больного. Через неделю хорезмшах уже мог самостоятельно вставать со своего ложа и прогуливаться в компании новой наложницы.
14
3 июня 2006 г. ЭмиратыКогда последние дети покидали школу Корана, к дому подъехал автомобиль, каких было тысячи на эмиратских дорогах. Бросив свою машину прямо у центрального входа, мужчина быстро вошел внутрь. Позвонив несколько раз в дверь, он с нетерпением посмотрел на часы и достал телефон. Однако звонить ему не пришлось, потому что сухощавый старик в сомнительно белом тюрбане открыл дверь и поклонился гостю.
– Добро пожаловать, господин Густав, в нашу скромную обитель.
Густав Флобе с большим почтением поклонился в ответ неприметному человеку, встретившему его у двери.
– Да продлит Аллах дни ваши, мудрейший.
Старик покачал головой.
– Это шейх Салим – мудрейший. А я всего лишь его скромный помощник. Входите, господин, учитель сейчас освободится.
Густав отказался войти и объяснил свое поведение, удивившее старика Назира:
– Мой визит предназначен вам, господин Назир. И никоим образом не побеспокоит учителя Салима.
В глазах у Назира мелькнула тревога.
– Мне? Чем же вызван интерес ко мне у такой важной особы?
Флобе отвел старика в сторону и тихо сказал:
– Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Это касается вашего отца.
Старик вздохнул.
– Не думал я, что под старость лет мне придется ворошить прошлое своей семьи. Однако если этот разговор неизбежен, я бы предпочел предаваться воспоминаниям в каком-либо другом месте, более для этого подходящем.
Густав согласился:
– Если вы не возражаете, я подожду в машине, пока вы освободитесь.
Старик не возражал, и через полчаса они уже ехали вдоль залива по направлению к временной резиденции Флобе.
Дом Густава был небольшим, но довольно комфортным. Большая гостиная, уставленная невысокими диванами и стилизованными сундуками, два больших мягких ковра из Ирана и невысокий кофейный столик, на котором стоял серебряный кофейник в восточном стиле и большой поднос со сладостями. Мягкий полумрак и прохлада располагали к неспешному общению. Густав усадил старика на диван, где тот буквально затерялся среди множества больших полосатых подушек, и придвинул столик с угощениями поближе. Старик вежливо отказался от сладостей, но согласился выпить с Густавом чаю.
Густав постарался как можно осторожнее начать разговор:
– Что заставляет вас, потомка столь славной семьи, жить в бедности, простым служителем при школе Корана?
Старик задумался.
– Вы преувеличиваете мои достоинства. Если бы я действительно был богатым наследником, как вы полагаете, то мы бы сейчас с вами не вели этот разговор.
