минуя парадную дверь и тарахтя тележкой по мощеной дорожке, огибавшей дом. Мимоходом глянула на табличку «Частное владение – вход воспрещен», облупившуюся краску. Отперла ворота и вкатила тележку в сарай для рассады, где балки были увешаны связками сушеных трав и единственная курица встречала ее скрипучей серенадой. На стене понуро повисли старые, уже заржавевшие коньки Лаванды, отвергнутые после разбившегося в Кобурге сердца. Чтобы излечиться, она тогда перепробовала все целебные травы из маминых тетрадей и садовых альманахов. Пила отвары мяты и тысячелистника, принимала очищающие средства с иссопом, а от бессонницы – маковую настойку (хотя сны от нее были тревожные), делала припарки из зверобоя. Из лимонной мелиссы. Испробовала целый арсенал лекарств. Через пару лет девушка вроде бы восстановилась, как утверждали самые близкие, но на самом деле ее душа, ее сердце покрылись никому не видимыми рубцами.
У Роберта Траута шрамы были снаружи. Она свои носила внутри.
Единственная удача заключалась в том, что горе случилось ближе к концу пребывания в Кобурге.
До этого Лаванда была поглощена учебой, особенно ботаникой и цветоводством, в которые погрузилась с головой. Директриса Корделл заметила ботанические способности своей ученицы и усердно взлелеивала ее страсть, убежденная, что молодые леди должны сопротивляться шаблонам, которые навязывает им общество. В библиотеке академии хранилось множество ценнейших трудов по ботанике и лекарственным растениям, в том числе книги Калпеппера, Линнея, Наттолла, миссис Лаудон, а также редкое старинное факсимиле «Театра растений» Паркинсона[12], страницы которого были ломкими, словно засохшие лепестки гортензии. Имелись там и словари языка цветов. И даже экземпляры «Журнала садовника»[13]. Ну а к делам домашним ближе были работы мистера Кустеда, миссис Трейл, небезызвестная статья о коллекции растений мисс Крукс и еще так много разных других, что Лаванда целые дни проводила у книжных полок, и ее приходилось уговаривать заняться чем-то еще: поделать упражнения на свежем воздухе или просто с кем-то пообщаться. Соседка по комнате, Этелинда Квакенбуш, шутила насчет такой увлеченности, что если Лаванда будет так много времени проводить с растениями и книгами, то глаза у нее станут красными, как у кролика, и она превратится либо в «синий чулок», либо в книжный призрак и забудет, как находиться в человеческом обществе. Да и вообще, может, ей уже перебраться жить в библиотеку? Лаванда от шуток отмахивалась: она нашла свое призвание и любовь, а все остальное не имело значения. Причем знала это еще до Кобурга. Мать собственноручно вырастила сад на Пиннакл-стрит и научила дочурку, как обращаться с цветами, а особенно с лекарственными растениями. Возможность же пропадать в библиотеке академии только разжигала пламя ботанического пыла девушки.
Когда Лаванда вернулась домой после учебы, миссис Клемент Роуз, которая часто бывала в доме на Пиннакл-стрит, очень беспокоило, что Лаванда постоянно торчит в саду, даже зимой, без конца выбирая какие-нибудь травы из-под снега. Она давно перестала обучать Лаванду, но как друг семьи по-прежнему окружала девушку нежной заботой. Например, знакомила Лаванду с холостыми молодыми людьми на разных мероприятиях, которые устраивались в округе: обедах, церковных собраниях или пикниках. Лаванде эти парни показались скучными, как сушеный лопух.
«Лави, – заявила миссис Роуз, в очередной раз навещая свою давнишнюю воспитанницу, – ты собираешься всю жизнь ковыряться в саду и превратиться в старую деву с грязными руками?» Смеясь, Лаванда ответила, что, по крайней мере, это будет ее собственная грязь, и, как ни больно превращать цветущий сад, некогда наполненный лучезарным звучанием арфы, в элемент сферы обслуживания, ничего не поделаешь – это приносит прибыль и дает некоторую независимость. Впрочем, никакие возражения и пояснения, конечно, не удерживали миссис Роуз от разглагольствований, что Лаванде непременно нужно выйти замуж. Заехав к девушке в следующий раз, заслуженная наставница заметила: «Твоему подопечному, сироте Арло Снуку, сейчас пятнадцать. В один прекрасный день он от тебя уйдет, и, не найдя себе мужа, ты останешься в одиночестве».
Какой бы правдоподобной ни казалась перспектива, что Арло покинет гостеприимный приют (с, увы, протекающей крышей) Лаванды, совсем одна она не останется, у нее будет сад. Но объяснять это такому прагматику, как миссис Роуз, было бы пустой тратой времени. К счастью, чай с миндальными пирожными, которые, кстати сказать, отлично получались у Арло, оказался эффективным отвлекающим маневром. Хотя, по правде говоря, здесь помогла бы любая сласть, обнаружившаяся у Лаванды в кладовке.
Лаванда закрыла дверь сарая. Она слишком проголодалась, слишком была оглушена событиями на вокзале, чтобы снова переживать о деньгах, которые мать вроде бы оставила и про которые отец пытался прошептать ей на последнем вздохе: «Сбережения на черный день, спрятанные… предназначены для тебя». Лаванда схватила отца за руку, но тут небо пронзила молния, а когда он прохрипел, где именно спрятаны деньги, раскаты грома заглушили его слова. Потом Роско Фитча не стало.
Она искала. Снова и снова. За минувший год Лаванда осмотрела сарайчик с инструментом, галерею в саду, чердак, проверила каждую щель в половицах, каждую стеклянную консервную банку и кувшин в кладовой, но все безрезультатно. Она скрупулезно исследовала даже мамину подставку для арфы, все еще стоявшей в гостиной, нет ли там какого-нибудь потайного ящичка. Увы. Никакие заговоры на самые мелкие гребешки в округе не помогли отыскать материнскую заначку. Призрак нищеты все приближался, но идей, где мама могла припрятать деньги, у Лаванды больше не было. И если бы пришлось пойти по миру, то миссис Роуз непременно напомнила бы: «А я ведь предупреждала, что лучше бы тебе найти мужа!»
Лаванда понимала, что от беспокойства в любом случае толку мало, и пообещала себе активизировать поиски. Она будет изобретательной, как плющ, и упорной, как молочай. Материнский подарок должен обеспечить ее будущее. Мать хотела, чтобы оно у нее было. «Ах, малышка моя, ты будешь обеспечена», – сказала однажды Амариллис Фитч, срывая грушу с садового дерева, которое посадила в 1832 году в честь рождения Лаванды. Мать произнесла эти слова, когда Лаванда была совсем маленькой, лет пяти, и тогда они не задержались в ее детском сознании.
Внезапно налетевший из ниоткуда дождь хлестнул по саду водяными струями.
Лаванда заспешила в дом, стискивая кусок мяса, завернутый в плотный коричневый пергамент. Хорошо бы Арло Снук уже вернулся после поиска работы, ведь так много нужно рассказать ему – как в тот день шла торговля на привокзальном рынке, об изуродованном, но великолепном джентльмене, который экстравагантным жестом унес в объятиях все ее цветы. А в кармане – саше с тысячелистником.
Но Арло Снука дома еще не было.
Ливень закончился так же внезапно, как
