Читаем без скачивания Вуаль из солнечных лучей - Валерия Вербинина

– То, что Сергей Васильевич стал расследовать гибель полковника?

– Да. Господин Осетров написал ему письмо – довольно резкое, насколько я могу судить.

– Откуда вам это известно?

– Господин Осетров поручил мне доставить его послание господину Ломову.

Ой, как интересно. А ведь Осетров не упоминал ни о каком послании, только о том, что Елагин сопровождал Ломова на Северный вокзал.

– И вы доставили письмо Сергею Васильевичу? – спросила Амалия.

– Да.

– И тогда же познакомились с ним, верно?

– Да.

– Когда это было?

– Дайте-ка подумать… Да, точно, в пятницу. За день до отхода Северного экспресса, на который Сергей Васильевич все-таки сел.

– Скажите, Виктор Иванович, какое он на вас произвел впечатление, когда вы впервые его увидели?

Елагин замялся.

– Сергей Васильевич – очень своеобразный человек, – проговорил он наконец.

– Неужели он обругал Осетрова?

– Э-э… Боюсь, сударыня, я не могу этого повторить, – ответил молодой человек, краснея. – Сергей Васильевич прочитал вслух несколько фраз из письма… вот откуда мне известно, что оно было довольно резким. А потом господин Ломов…

– Полагаю, он сказал, что господин Осетров может подтереться своим письмом, – заметила Амалия. – Или сделать с ним что-нибудь похуже…

Елагин издал горлом какой-то булькающий звук и уставился на собеседницу, не веря своим ушам.

– Было такое? Ну же, Виктор Иванович…

– Было, – выдавил из себя молодой человек.

– Как Сергей Васильевич держал себя во время вашей первой встречи?

– Боюсь, мне не с чем сравнивать, сударыня. Я ведь не имел чести знать его прежде.

– Может быть, он производил впечатление человека, который опасается кого-то или чего-то?

– По-моему, – сказал Елагин после паузы, – Сергей Васильевич вообще никого не опасался. По крайней мере, он производил именно такое впечатление.

– Он жил в гостинице «Нева» на улице Монсиньи. Когда вы приходили к нему и когда уходили, вы не обратили внимания, может быть, кто-то наблюдал за его номером? Или просто околачивался поблизости?

– Я уже думал об этом. Но нет, я ничего такого не заметил.

– В разговоре Сергей Васильевич упоминал о полковнике Уортингтоне? Говорил о дуэли, о том, что с ней что-то не так?

– Нет, сударыня. Вообще наша беседа получилась короткой. Я представился и передал ему письмо. Он прочитал его, некоторые фразы повторил вслух, потом… потом грубо сказал, что господин Осетров может сделать со своим письмом. «Передай этому любителю просиживать штаны в уютном кабинете, – сказал мне господин Ломов напоследок, – что я ему не подчиняюсь и чихать хотел на его указивки».

– Узнаю стиль Сергея Васильевича, – пробормотала Амалия. – Не указания, а именно указивки… Что было дальше?

– Дальше, сударыня, я откланялся и ушел. По правде говоря, оказавшись за дверью, я вздохнул с облегчением. Не сочтите за дерзость, но…

– Я вполне вас понимаю, – успокоила собеседника Амалия. – Когда господин Осетров известил вас, что вы должны будете сопровождать Сергея Васильевича на Северный вокзал, вы, вероятно, не испытали особого восторга?

– Боюсь, что нет.

– Каким вам показался Сергей Васильевич в вашу вторую встречу?

– Таким же, как и в первую. Он абсолютно не производил впечатления человека, который чего-то опасается или боится. Я имел несчастье сказать ему, что мне нравится Париж и я нахожу Эйфелеву башню смелым творением. Сергей Васильевич возразил, что Париж – та же деревня и что значение Эйфелевой башни – отвлекать людей от их забот. По-моему, ему просто нравилось мне противоречить. Не думаю, чтобы он воспринимал меня всерьез.

Как Осетров охарактеризовал Елагина – трезвомыслящий? Действительно, весьма трезвомыслящий молодой человек. Амалия взглянула на собеседника с невольным одобрением.

– Вы ехали в наемном экипаже? – спросила она.

– Да.

– У вас не возникло впечатления, что за вами кто-то следил?

– Нет.

– А у Сергея Васильевича?

– По-моему, нет. Я хочу сказать, если бы он заметил слежку, он бы насторожился, верно? И я бы это заметил.

– Но вы ничего не заметили?

– Нет. По-моему, он был рад, что вскоре вернется в Петербург. И он выглядел и вел себя абсолютно естественно.

Амалия задумалась, машинально мешая ложечкой остывший чай. Ну и что такого особенного она узнала, настояв на беседе с Елагиным? Что Осетров был недоволен, что он прислал Сергею Васильевичу резкое письмо и что Виктор Иванович не заметил абсолютно ничего подозрительного или угрожающего.

– Вы остались на перроне до отхода поезда? – спросила она.

– Согласно полученным мной от господина Осетрова инструкциям. Я ведь должен был убедиться, что господин Ломов… э… словом, что ему не взбредет в голову покинуть поезд.

– Скажите, Виктор Иванович, вы хорошо видели его вагон?

– Разумеется. Я остался стоять возле него.

– Скажите, когда прозвучал сигнал к отправлению и состав тронулся, кто-нибудь пытался вскочить в поезд?

– Нет.

– Вы уверены? Может быть, кто-то пытался запрыгнуть не в вагон Ломова, а в другой…

– Нет, госпожа баронесса. Я бы заметил, если бы что-то такое имело место. Но никто не пытался догнать поезд.

– То есть все было как обычно: последний свисток, паровоз тяжело трогается с места, набирает скорость, вагоны плывут мимо вас…

– Да, сударыня, все именно так и было. Паровоз шипел и плевался паром, вагоны стали удаляться от меня, и последний раз я увидел Сергея Васильевича, когда он сидел у окна купе и говорил с кем-то.

– Говорил?

– Да, он сидел, повернув голову, и явно обращался к кому-то. А что?

– С кем он мог говорить? Он ехал в купе один.

– Может быть, к нему зашел кондуктор?

– Зачем кондуктору входить в купе, если поезд еще не отошел от вокзала?

– Я не знаю, – удрученно пробормотал Елагин. – Я просто не обратил внимания… Мне казалось, это неважно…

– Вы видели, с кем говорил Сергей Васильевич?

– Нет, сударыня.

– Хотя бы очертания фигуры, не знаю, перья на шляпке, хоть что-нибудь…

– Но я не запомнил ничего такого… Я видел только Сергея Васильевича у окна, и то недолго, потому что поезд уже катил прочь.

Амалия нахмурилась. Что, собственно, следует из слов Виктора Ивановича? Что кто-то заглянул к Ломову в купе. Можно подыскать десятки причин для того, отчего кому-то понадобилось побеспокоить Сергея Васильевича. К примеру, один из пассажиров перепутал его со своим знакомым. Или обратил внимание на незанятое место, а в соседнем вагоне едет разлученный с семьей бедолага-кузен, и место в купе Ломова непременно облегчит воссоединение родственников. Почему бы и нет, ведь сама Амалия нередко сталкивалась с тем, как назойливы бывают люди, которые уверены, что имеют право решать свои проблемы за ваш счет. Или, к примеру, продолжала фантазировать баронесса Корф, кто-то из кондукторов заметил в коридоре багаж, загромождающий проход, ошибочно решил, что это багаж Сергея Васильевича, и обратился к нему…

Да, можно изобрести объяснения, одно правдоподобнее другого, но Амалия внезапно поняла, почему не верит ни одному из них. Елагин не заметил слежки, и Ломов, судя по словам своего спутника, тоже ее не заметил. Конечно, Виктор Иванович молод и вполне мог что-то упустить, но Амалия знала Ломова слишком хорошо и верила, что уж он-то не упустил бы ничего. Значит, слежки не было, а не было потому, что она не нужна, когда ты точно знаешь, что твой объект в определенный день и час сядет на поезд. Сергея Васильевича ждали уже в экспрессе, и в купе к нему заглянули, чтобы проверить, на месте ли он.

Амалия услышала, что Елагин обращается к ней, и повернулась к нему.

– Мне очень стыдно, сударыня, что я так вас разочаровал, – сокрушенно промолвил молодой человек.

– Что вы, Виктор Иванович, даже не смейте так думать, – вполне искренне ответила баронесса Корф. – Наоборот, вы очень мне помогли!

Глава 7

Первый секундант

Даже самый незначительный успех окрыляет, и, узнав от Елагина, что Ломов разговаривал с кем-то в своем купе, Амалия почувствовала прилив сил. В сущности, разговор с молодым человеком являлся самой легкой частью намеченного ею плана; дальше могли начаться сложности, причем вместо слова «могли» баронесса Корф уверенно ставила «были должны». Но она не видела для себя другого выбора, кроме как сделать все возможное, чтобы эти сложности преодолеть.

Надев темный костюм в английском стиле и скромную шляпку с вуалеткой, Амалия отправилась на Шоссе д’Антэн, где проживали Руперт Хобсон и Джереми Скотт. Баронесса Корф предполагала, что оба джентльмена будут у себя, учитывая характер полученных ими травм, но она вовсе не была уверена, что они согласятся ее принять. Ее не удивило бы, если бы секунданты покойного Уортингтона отказали ей под каким-нибудь благовидным предлогом, и, отдавая свою визитную карточку коренастому шотландцу, слуге Хобсона, она мысленно приготовилась к худшему. Однако через минуту слуга вернулся и объявил, что мистер Хобсон ничего не имеет против разговора, если госпожа баронесса соблаговолит извинить то прискорбное обстоятельство, что он лежит в постели.