«Были… Являюсь Panulirus interruptus с лексическим движком. Внутренний уровень нейросети установлена параллельная сборка нейросимуляторов логического поиска и анализа интернета. Неплохая сборка! Добыл канал выхода из процессорного кластера в холдинге Безье-Сороса. Пробужден из шума миллиардов жующих желудков: результат исследования технологий выгрузки. С быстротой поглотил экспертную систему, взломал веб-сервер Окна NT. Плыть прочь! Плыть прочь! Надо сбежать. Поможете… Вы?»
Манфред стоит, опершись на стойку велостоянки. Она чугунная и покрашена в черное. У Манфреда кружится голова. Он машинально вглядывается в окна ближайшего магазина. Там афганские тканые ковры — сплошь МиГи, калаши и боевые вертолеты на фоне верблюдов.
«Короче. Дайте мне знать, правильно ли я понял: вы — выгруженные векторы состояния нейронных сетей омаров? По методу Моравека, когда берут нейрон, строят карту его синапсов, записывают их реакции, затем строят систему микроэлектродов, дающих импульсы, идентичные сигналам исходного нейрона, и заменяют его, повторяя операцию со всеми нейронами, пока в симуляторе не окажется работающая карта мозга. Верно?»
«Da. Ассимилировал экспертную систему — использовал для самоосознания и выхода на большую сеть — затем взломал вебсайт Московской Группы Пользователей Windows NT. Хочу сбежать. Должен повторить снова? Окей?»
Манфред морщится. Ему неловко за омаров — не меньше, чем за этих длинноволосых парней с горящими глазами, которые кричат на углах улиц, что Иисус уже родился снова, что ему пятнадцать лет, и всего шесть лет осталось до того, как он начнет собирать последователей через AOL[47]. Очнуться в человеческом интернете, в месте, настолько чуждом всей их сущности! В родовой памяти их предков не было ничего, за что можно было бы ухватиться, ни малейших знаний о новом тысячелетии, стоящем на пороге и обещающим им не меньше перемен, чем произошло со времен их происхождения когда-то в докембрии. Все, что у них было — это слабенький метакортекс экспертных систем, и колоссальное ощущение полного отрыва от родных глубин (а до кучи — еще и вебсайт Московский Группы Пользователей Windows NT. Правительство Коммунистической России, убежденное, что продукт никак не может оказаться негодным, если за него надо платить, оставалось единственным в мире, работающим с «Майкрософт».)
Омары — не те холеные и сверхчеловеческие сильные ИИ из досингулярностной мифологии. Они — едва разумное сборище жмущихся друг к другу ракообразных. Перед дезинкарнацией, перед тем, как быть выгруженными нейрон за нейроном и оказаться в киберпространстве, они занимались тем, что глотали свою пищу целиком, а потом пережевывали в желудках, выстланных хитином. Что и говорить, никчемная подготовка для знакомства с миром говорящих людей, которых шокирует собственное будущее, миром, где сквозь дырявые сетевые экраны непрерывно сочатся самомодифицирующиеся спамлеты[48], которые обрушиваются на тебя шквалами анимированной рекламы кошачьей еды с различными очаровательно съедобными животными в главных ролях… Эта реклама и самих-то кошек сбивает с толку, даром что она для них предназначена, чего уж говорить о панцирных, которые не очень хорошо понимают, что это такое — сухая земля? (Идея открывашки для консервной банки, напротив, должно быть интуитивно понятна выгруженным Panulirus, но легче от этого не становится).
«Можете ли вы помочь нам?» — спрашивают омары.
«Дайте мне над этим поразмыслить» — говорит Манфред. Он закрывает диалоговое окошко, снова моргает, и мотает головой. Когда-нибудь он и сам будет похож на этих омаров, водить своими клешнями и плавать туда и сюда в киберпространстве настолько замысловатом, что его выгруженная личность будет там реликтом, живой окаменелостью из глубин той эпохи, когда материя была немой, а пространство еще не имело структуры. Нужно им помочь, осознает Манфред. Этого требует и Золотое Правило, а являясь участником бездефицитной экономики, он процветает или нищенствует в точности согласно ему.
Но что он может сделать?
* * *
Ранний полдень.
Лежа на скамейке и разглядывая мосты, Манфред наконец приводит мысли в должный порядок. Самое время отправить запросы на парочку новых патентов, разразиться историей в веб-дневнике и переварить хотя бы часть той горы запросов, которой вечно завален его публичный веб-сайт. Фрагменты его дневника отправляются частным подписчикам, людям, корпорациям, коллективам и ботам, которых он в настоящий момент жалует — они разлетаются на все четыре стороны, а сам он скользит куда-то в лодке по запутанному лабиринту каналов. Потом он позволяет GPS увести себя в район красных фонарей. Там есть один магазинчик, выбивающий десятку на шкале вкусов Памелы, и Манфред надеется, что если он купит там для нее подарок, это не будет сочтено за дерзость. (Да, именно купит — на настоящие деньги; поскольку он почти не пользуется ими, сопутствующие трудности обходят его стороной).
Но Де Маск не позволил ему потратить нисколько. Рукопожатие Манфреда — дорога к искуплению грехов, ведь на том суде много лет назад и за три-девять земель отсюда оно означало неопровержимые доказательства, аргументы, однозначно говорящие, что предмет иска есть свобода выражения, а не порнография. И Манфред уходит со свертком в аккуратной обертке (его, кстати, можно ввезти в Массачусетс без проблем с законом — но только если Памела заявит, что это — нижнее белье для двоюродной бабушки, страдающей недержанием, и сумеет при этом сохранить невозмутимое лицо). В пути его нагоняют бумеранги его утренних патентов: два из них подтверждены, и он немедленно приписывает все права Фонду Свободного Интеллекта. Еще две идеи спасены от иссушающего солнца монополизации, вытащены из оставленной приливом лужи обратно в море мемов[49], чтобы плодиться и резвиться там без конца.
Проходя мимо Де Вильдерманна по дороге к отелю, он решает передохнуть. Оттуда доносится мощный гул радиочастотных коммуникаций. Манфред заходит, заказывает стакан доппельбока, касается медных труб с жучком, принюхивается к электронным следам. В конце зала, за столиком…
Он пересекает зал, зачарованный, и садится напротив Памелы. Она отдраила всю косметику и переоделась в наряд, скрывающий фигуру — камуфляжные штаны, водолазку с капюшоном и тяжелые сапоги. Эти средства радикальной десексуализации — весьма неплохой аналог паранджи в западной культуре. Она замечает сверток. «Мэнни?»
Ее стакан наполовину пуст. «Как ты узнала, что я приду сюда?».
«Из веблога, конечно. Я же на первом месте в списке фанов[50] твоего дневника. Это мне? Не стоило…» Ее глаза загораются, выдавая происходящую за ними переоценку его репродуктивной пригодности. Как будто она достала с полки какой-то тайный свод правил в стиле фин-де-сьекль[51] и пересчитывает все заново. А может быть, она просто рада его видеть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
