суть — нести смерть и разрушение. Наш мир — это один огромный материк, окружённый солёной, мёртвой водой. Там царит вечное, выжигающее душу лето, растительности мало, в основном — раскалённые пустыни и выжженные степи. И осталось в нём лишь две расы: зверолюди и маги.
Маги — в основном мужчины. Субтильные, хрупкие на вид, но способные аккумулировать в себе энергию мира и направлять её. Зверолюди — в основном женщины. Сильные, мускулистые, но лишённые магии. Лишь у немногих из нас, — я невольно коснулась шрама на боку, — есть дар трансформации — берсеркерства. В этом состоянии мы можем в одиночку выкосить целый отряд из двадцати тварей. И хотя женщины физически сильнее... в Аргреме царит патриархат. Нас, женщин, рождается больше. Раса определяется полом. Семьи... — я горько усмехнулась, и в голосе прозвучала вся накопленная годами боль, — семьи создаются на время, лишь для продолжения рода, из-за нехватки мужчин. Зверолюди по природе своей — однолюбы. Потеряв пару, они больше не ищут связи. Их сердце разбито навсегда. А маги... — я не смогла сдержать лёгкий, презрительный рык, — маги только рады разнообразию. Они не знают верности. Для них мы — сосуды для их семени, сильные тела для защиты их уязвимой плоти. Не более.
Я замолчала, смущённо потупив взгляд, чувствуя, как жгут щёки и от стыда, и от гнева.
Мои слушатели сидели в полном, оглушительном молчании. Шок читался на каждом лице. Эльфы смотрели с неподдельным ужасом и жалостью, а оборотни — с нарастающим, глухим гневом. Спустя несколько тягостных секунд, Грэв медленно, с болью в глазах, покачал головой и заговорил, и его голос звучал как бальзам на израненную душу:
— Дитя моё... Прости, что тебе пришлось через это пройти. У нас... у нас всё иначе. Здесь мужчин рождается больше, и воины — это наша обязанность, наш долг и наша честь. Женщин... женщин мы бережём, холим и лелеем, как самый драгоценный дар, как сердце нашего клана, как источник жизни и тепла. Драконы находят себе пару раз и навсегда, и их союз благословлён самими богами. Эльфы создают союзы по любви, убедившись в своих чувствах за долгие годы ухаживаний, и распадаются они реже, чем рушатся горы. Они могут создавать пары и с оборотнями. А мы, оборотни... — он обвёл взглядом своих сородичей, и его взгляд на мгновение задержался на Брэме, который сидел, сжав кулаки, но не сводя с меня тёмного, неотрывного взгляда, — мы выбираем свою единственную пару по запаху и зову зверя внутри. Это не просто выбор, дитя. Это... признание. Это знание, что этот запах, эта душа — твоя вторая половина. Это навсегда. И да, мы тоже можем быть с эльфийками, хотя такие союзы — редкость, ибо редко наши звери находят отклик в их душах.
Услышанное отозвалось во мне таким ярким, болезненным всплеском надежды, что я едва не вскрикнула. Это было похоже на луч света в кромешной тьме. Значит, здесь возможно всё! Здесь может быть настоящая, верная семья! Любовь, а не договор! Как у Морисы... и, возможно... как у меня. Не в силах сдержать порыв, я радостно, по-щенячьи завиляла хвостом, но тут же спохватилась, увидев, как оборотни переглянулись с умилёнными, немного снисходительными, но добрыми улыбками. Они смотрят на меня как на ребёнка! На глупого, неопытного детёныша!
— А... сколько вы живёте? — быстро, чтобы скрыть смущение и перевести тему, выпалила я. — У нас зверолюди в среднем живут четыреста пятьдесят лет. Кто-то больше, кто-то меньше.
Я услышала сбоку тихий, сдавленный выдох и повернулась к Брэму. На его лице читалось такое же напряжённое, почти болезненное ожидание, как и у меня. И в моём сердце, вопреки всему горю и тоске, снова вспыхнул тот самый хрупкий, тёплый, наглый огонёк надежды. Может быть... если мы узнаем друг друга... если его зверь действительно откликнулся на мой запах... у нас действительно что-то получится?
Грэв улыбнулся, его янтарные глаза блеснули мудростью и одобрением.
— Драконы-долгожители живут до двух тысяч зим. Эльфы — почти как вы, лет четыреста-пятьсот. А наши сородичи, — он кивнул на окружающих его оборотней, — живут до пятисот лет, а то и больше, если судьба благосклонна. Так что, дитя, думаю, в этом плане мы вполне совместимы. — И его взгляд снова, понимающе и ободряюще, скользнул между мной и Брэмом, и в этом взгляде было больше, чем просто слова — было благословение.
После плотного, почти праздничного ужина Брэм проводил меня до моей палатки — одинокого походного жилища, ведь женщин в их суровом военном лагере, разумеется, не водилось. У входа он остановился. Вечерний воздух был прохладен, и от его большого тела исходило ощутимое тепло.
— Спокойной ночи, Роана, — его голос снова стал тихим и мягким, каким он бывал только в эти моменты. — Постарайся отдохнуть. Завтра предстоит долгий путь к дому.
И, уходя, он снова обернулся и улыбнулся — той самой, понимающей, многообещающей улыбкой, от которой у меня снова заныло под ложечкой и по спине побежали мурашки.
Я зашла внутрь, сбросила с себя грубую, но чистую мужскую форму и упала на походную койку, застеленную удивительно мягкими и тёплыми шкурами. Мысли путались, перескакивая с деталей нового мира на обрывки старого. Но когда сознание, несмотря на все усилия, начало тонуть в воспоминаниях, на меня накатила такая дикая, всепоглощающая, физическая тоска по дому, что я сжалась в комок, обхватив себя руками. Дом. Привычный скрип кроватей в нашей общей палатке, оглушительный хохот сестёр по оружию после удачной шутки, терпкий запах лечебных трав, который всегда витал вокруг Нишки, нашей знахарки... И Мор. Моя Мор. Кто теперь будет слушать мои ночные, шёпотом высказанные жалобы на похотливых и высокомерных магов? Кто, поняв, что мне тяжело, больно и по-матерински грубо укусит меня за ухо, заставив вскрикнуть и забыть о тоске? Чей тёплый, грубоватый язык лизнёт мне щёку, а чей пушистый, знакомый до каждой чёрной полоски хвост привычно и утешительно обовьётся вокруг моей талии в знак безмолвной поддержки и дружбы?
По моей щеке скатилась одна-единственная, горькая и солёная слеза. Я не стала её смахивать. В этот миг, в тишине чужого мира, под чужими звёздами, я позволила себе быть не сильной, несгибаемой воительницей Роаной, а просто женщиной, которая потеряла всё, что было ей дорого. И позволила себе выплакать эту боль, эту пронзительную жалость к себе и к той жизни, что осталась позади. Позже, уже когда за стеной палатки посветлело, я наконец провалилась в короткий, тревожный сон, строя в голове планы, как я могу быть
