старое пальто с длинными полами, в которых он путается ногами на ходу, и нельзя никогда понять, пьян он или от рождения таков. И лицо у Минькиного отца мятое, как его шляпа, бесцветное, только глаза синие, точь–в–точь как у Миньки. Еще у Минькиного отца странная привычка — всегда что–то бормочет на ходу. А однажды Дюшка его увидел в лесу — стоит один–одинешенек на поляне, помахивает рукой и громко декламирует:
— Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты…
Что–то непонятное. Стихи — деревьям! Странный. Он сам пишет стихи и раньше жил в городе, работал в газете, которая каждый день приходит в Куделино. Газету все читают, стихов Богатова никто не знает. И работает теперь Богатов простым делопроизводителем в конторе.
Жаль Миньку. Жаль, пожалуй, больше, чем себя.
Задача о путешественниках никак не решалась.
9
Левка Гайзер сам подошел к Дюшке:
— После уроков потолкуем, таракан.
И вот после уроков они вышагивают бок о бок. Поролоновая курточка, джинсы в обтяжечку, румяные щеки, серые глаза под девчоночьими ресницами, папка в руках и еще какая–то умная книга, не уместившаяся в папку. Дюшка рядом со своим потасканным портфелем. Портфель оттягивает руку, в нем кирпич против Саньки Ерахи.
Левка с ленцой шагает, нехотя говорит, словно такие, как Дюшка, насекомые ему, занятому, надоедают каждый день:
— Вася–в–кубе считает, что к математике нужно тянуть за уши. У меня на этот счет свое мнение…
У Дюшки своего мнения нет: отец заставляет и… дал слово матери.
— Я считаю, в математику нужно бросать человека, как в воду: выплывешь — значит, и дальше станешь плавать, не выплывешь — черт с тобой, тони, того стоишь.
Дюшка терпит свою насекомость, ждет, как и когда умный Левка бросит его в математику, словно в воду.
— Вот… — Левка протянул Дюшке книгу. — Нырни в нее, постарайся с головой. Популярная, легко читается. Проплывешь до конца — буду с тобой разговаривать. Не проплывешь… Что ж, ходи по суше, как все ходят. Ничем тогда не смогу тебе помочь, таракан.
Дюшка взял книгу, попросил:
— Левка, не зови меня тараканом. — Левка впервые с интересом посмотрел на Дюшку, неожиданно согласился:
— Хорошо, не буду, если не нравится.
Нет, он все–таки человек невредный, другой бы, видя, что не нравится, стал настаивать: «Так ты и есть таракан, клопа перерос, до кошки не дорос!» От благодарности захотелось поделиться с Левкой.
— Левка, а может такое быть — я тут время увидел.
— Время? Увидел?!
— Понимаешь, утром вышел на улицу, и вдруг… грачи улетели, машина прошла, почки на березе распустились. Все это видят, а никто не догадывается, что это время все меняет. Грачи были да нет, машина была да пропала, почек не было — появились. Хочешь стой, хочешь ходи, хочешь спи себе, а время идет, все меняет.
— Гм…
Левка не рассмеялся, наоборот, озадаченно закосил глазом на сторону.
— Любопытно. Только ты не время, нет, ты движение видел. Почки на березе — тоже движение.
— Ну да, движение. Ветер двигается — и видно, как он ветки раскачивает. Так и время…
— Гм… Движение–то во времени… А ты не такой простой, таракан… Ох, извини, забыл.
— Ничего. — Дюшка теперь готов был великодушно простить Левке и «таракана».
Грязную улицу Жан–Поля Марата пересекала кошка, брезгливо ставя лапы на мокрую землю. И Дюшка с Левкой загляделись на нее. Кошка достигла противоположного тротуара.
— Двадцать пять секунд! — объявил Левка.
— Чего — двадцать пять? — не понял Дюшка.
— Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала старше, мы с тобой — старше на столько же, земля вся старше, вселенная…
Дюшка задумался, еще раз представив себе в мыслях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанными лапами по грязной земле, и неожиданно возразил:
— Нет, Левка, у кошки прошло не двадцать пять секунд.
— Я считал.
— Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины.
— Какая разница — наши, кошкины?
— Кошки живут на свете меньше людей. Пока она шла через улицу, у нее времени больше прошло.
— На земле одно время у всех.
— Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я еще молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы для людей и для кошек разные, то и секунды разными быть должны.
Левка помолчал, хмуря брови, уходя взглядом в сторону, и рассмеялся:
— Черт знает что у тебя в голове вертится! Кошкино время! Эйнштейн со смеху бы лопнул.
— Кто?
— Альберт Эйнштейн, самый великий ученый двадцатого века, а может, всех веков. Он относительность времени открыл.
— Чего времени?..
— Ну, ты этого не поймешь сейчас. Ты прочитай книгу, потом поговорим.
— Хорошо. — Дюшка открыл портфель, стал втискивать в него книгу.
— А что он у тебя такой пузатый? Чем ты его набил?
— Да ерунда — кирпич тут.
— Кирпич?! Зачем?
Дюшка помялся — сказать ли Левке правду? И постеснялся.
— Мускулы развиваю.
— Чудной же ты… Мускулы. Кирпич в портфеле.
— Вот если б ты мне приемы джиу–джитсу показал…
Левка только махнул рукой:
— Чудной!
Они расстались.
10
То, что на свете существует любовь, Дюшка хорошо знал. По кино, по книгам. Д'Артаньян по ошибке влюбился в миледи. Гринев любил капитанскую дочку, Том Сойер тоже там какую–то девчонку в панталончиках… А Дюшкин отец когда–то, до Дюшкиного рождения, дарил матери белые нарциссы. А сколько раз любил Пушкин, и не только свою жену Наталью Гончарову. «Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна…» У Римки волосы у висков вьются, как у Натальи Гончаровой.
Наверное, он и сам должен когда–то влюбиться. Когда–то?.. А вдруг да уже! Вдруг да он в Римку Братеневу?..
Но в кино, в книгах те, кто любит, всегда встречаются, а при встречах
