1924
Русь бесприютная*
Товарищи, сегодня в горе я,Проснулась больВ угасшем скандалисте!Мне вспомниласьПечальная история —История об Оливере Твисте.
Мы все по-разномуСудьбой своей оплаканы.Кто крепость знал,Кому Сибирь знакома.Знать, потому теперьПопы и дьяконыО здравьи молятсяВсех членов Совнаркома.
И потому крестьянинС водки штофа,Рассказывая сродникам своим,Глядит на Маркса,Как на Саваофа,Пуская ЛенинуВ глаза табачный дым.
Ирония судьбы!Мы все остро́щены*.Над старым твердоВставлен крепкий кол.Но все ж у насМонашеские общиныС «аминем» ставятКаждый протокол.
И говорят,Забыв о днях опасных:«Уж как мы их…Не в пух, а прямо в прах…Пятнадцать штук я самЗарезал красных,Да столько ж каждый,Всякий наш монах».
Россия-мать!Прости меня,Прости!Но эту дикость, подлую и злую,Я на своем недлительном путиНе приголублюИ не поцелую.
У них жилища есть,У них есть хлеб,Они с молитвамиИ благостны и сыты.Но есть на этойГорестной земле,Что всеми добрымиИ злыми позабыты.
Мальчишки лет семи-восьмиСнуют средь штатов без призора,Бестелыми корявыми костьмиОни нам знакТяжелого укора.
Товарищи, сегодня в горе я,Проснулась боль в угасшем скандалисте.Мне вспомниласьПечальная история —История об Оливере Твисте*.
Я тоже росНесчастный и худой,Средь жидких,Тягостных рассветов.Но если б встали всеМальчишки чередой,То были б тысячиПрекраснейших поэтов.
В них Пушкин,Лермонтов,Кольцов,И наш Некрасов в них,В них я,В них даже Троцкий,Ленин и Бухарин.Не потому ль мой грустьюВеет стих,Глядя на ихНевымытые хари.
Я знаю будущее…Это их…Их календарь…И вся земная слава.Не потому льМой горький, буйный стихДля всех других —Как смертная отрава.
Я только им пою,Ночующим в котлах,Пою для них,Кто спит порой в сортире.О, пусть ониХотя б прочтут в стихах,Что есть за нихОбиженные в мире.
1924
Русь уходящая*
Мы многое еще не сознаем,Питомцы ленинской победы,И песни новыеПо-старому поем,Как нас учили бабушки и деды.
Друзья! Друзья!Какой раскол в стране,Какая грусть в кипении веселом!Знать, оттого так хочется и мне,Задрав штаны,Бежать за комсомолом.
Я уходящих в грусти не виню,Ну, где же старикамЗа юношами гнаться?Они несжатой рожью на корнюОстались догнивать и осыпаться.
И я, я сам —Не молодой, не старый,Для времени навозом обречен.Не потому ль кабацкий звон гитарыМне навевает сладкий сон?
Гитара милая,Звени, звени!Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,Чтоб я забыл отравленные дни,Не знавшие ни ласки, ни покоя.
Советскую я власть виню,И потому я на нее в обиде,Что юность светлую моюВ борьбе других я не увидел.
Что видел я?Я видел только бойДа вместо песенСлышал канонаду.Не потому ли с желтой головойЯ по планете бегал до упаду?
Но все ж я счастлив.В сонме бурьНеповторимые я вынес впечатленья.Вихрь нарядил мою судьбуВ золототканое цветенье.
Я человек не новый!Что скрывать?Остался в прошлом я одной ногою,Стремясь догнать стальную рать,Скольжу и падаю другою.
Но есть иные люди*.ТеЕще несчастней и забытей,Они, как отрубь в решете,Средь непонятных им событий.
Я знаю ихИ подсмотрел:Глаза печальнее коровьих.Средь человечьих мирных дел,Как пруд, заплесневела кровь их.
Кто бросит камень в этот пруд?Не троньте!Будет запах смрада.Они в самих себе умрут,Истлеют падью листопада.
А есть другие люди,Те, что верят,Что тянут в будущее робкий взгляд.Почесывая зад и перед,Они о новой жизни говорят.
Я слушаю. Я в памяти смотрю,О чем крестьянская судачит оголь:«С Советской властью жить нам по нутрю…Теперь бы ситцу… Да гвоздей немного…»
Как мало надо этим брадачам,Чья жизнь в сплошномКартофеле и хлебе.Чего же я ругаюсь по ночамНа неудачный горький жребий?
Я тем завидую,Кто жизнь провел в бою,Кто защищал великую идею.А я, сгубивший молодость свою,Воспоминаний даже не имею.
Какой скандал!Какой большой скандал!Я очутился в узком промежутке.Ведь я мог датьНе то, что дал,Что мне давалось ради шутки.
Гитара милая,Звени, звени!Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,Чтоб я забыл отравленные дни,Не знавшие ни ласки, ни покоя.
Я знаю, грусть не утопить в вине,Не вылечить душиПустыней и отколом.Знать, оттого так хочется и мне,Задрав штаны,Бежать за комсомолом.
2 ноября 1924
На Кавказе*
Издревле русский наш ПарнасТянуло к незнакомым странам,И больше всех лишь ты, Кавказ,Звенел загадочным туманом.
Здесь Пушкин в чувственном огнеСлагал душой своей опальной:«Не пой, красавица, при мне*Ты песен Грузии печальной».
И Лермонтов, тоску леча,Нам рассказал про Азамата*,Как он за лошадь КазбичаДавал сестру заместо злата.
За грусть и жёлчь в своем лицеКипенья желтых рек достоин,Он, как поэт и офицер,Был пулей друга успокоен.
И Грибоедов здесь зарыт,Как наша дань персидской хмари,В подножии большой горыОн спит под плач зурны и тари*.
А ныне я в твою безгладьПришел, не ведая причины:Родной ли прах здесь обрыдатьИль подсмотреть свой час кончины!
Мне все равно! Я полон думО них, ушедших и великих.Их исцелял гортанный шумТвоих долин и речек диких.
Они бежали от враговИ от друзей сюда бежали,Чтоб только слышать звон шаговДа видеть с гор глухие дали.
И я от тех же зол и бедБежал, навек простясь с богемой,Зане* созрел во мне поэтС большой эпическою темой.
Мне мил стихов российский жар.Есть Маяковский, есть и кроме,Но он, их главный штабс-маляр,Поет о пробках в Моссельпроме.
И Клюев, ладожский дьячок,Его стихи как телогрейка,Но я их вслух вчера прочел,И в клетке сдохла канарейка.
Других уж нечего считать,Они под хладным солнцем зреют,Бумаги даже замаратьИ то, как надо, не умеют.
Прости, Кавказ, что я о нихТебе промолвил ненароком,Ты научи мой русский стихКизиловым струиться соком,
Чтоб, воротясь опять в Москву,Я мог прекраснейшей поэмойЗабыть ненужную тоскуИ не дружить вовек с богемой.
И чтоб одно в моей странеЯ мог твердить в свой час прощальный:«Не пой, красавица, при мнеТы песен Грузии печальной».
Сентябрь 1924
