— Где бабушка?
Исан-Давлат нигде не было видно, между тем Бабур понимал, что в столь важный момент ему лучше иметь эту мудрую и сильную женщину рядом с собой. Кроме того, ему хотелось, чтобы она увидела его и подтвердила, что он выглядит настоящим эмиром.
— Она молится. И сказала, что поприветствует тебя уже в качестве правителя Ферганы.
Вошедшая служанка преклонила колени и сказала:
— Госпожа, Вазир-хан просит его принять.
Кутлуг-Нигор кивнула. Они с Ханзадой едва успели прикрыть нижние половины лиц вуалями, как воин уже оказался в помещении и, как отметил Бабур, не стал простираться ниц — настоятельность дел не позволяла тратить время на церемонии. Окинув взглядом облаченного в одежды правителя Бабура, воин удовлетворенно кивнул.
— Ваше величество, мулла готов, все остальные тоже. Но имейте в виду, Квамбар-Али тоже приготовил речь, с которой намерен обратиться к присутствующим на поминальной трапезе. Он намерен говорить о бедствиях, грозящих стране, и о том, что наследник слишком юн, чтобы возложить тяжкое бремя правления на свои слабые плечи. А стало быть, ради спасения Ферганы необходимо призвать регента, одного из взрослых потомков Тимура. Прошлой ночью мои люди перехватили гонца с изменническим письмом, посланного визирем к хану Могулистана, которому предатель сулил трон. Есть у меня и другие свидетельства гнусного предательства визиря.
— Но есть ли у нас время? — встревоженно спросила Кутлуг-Нигор и, вопреки всем правилам гарема, даже схватила Вазир-хана за руку.
— Время еще есть, но сейчас, пока Квамбар-Али не заподозрил, что мы задумали, наследнику лучше пойти со мной. Пока что визирь считает, будто мальчик пошел в гарем предаваться с вами скорби, вот пусть так и считает.
Он повернулся к Бабуру.
— Повелитель, тебе надо прикрыться. Он подал свой запыленный дорожный плащ. Бабур поспешно набросил его поверх коронационного облачения, а мать ловкими пальцами застегнула металлические пряжки, а головной убор с плюмажем скрыла под капюшоном.
Держа руку на рукояти меча, Вазир-хан жестом призвал Бабура выйти за ним в коридор. Когда он проходил мимо сестры, та коснулась пальцами его щеки. Глаза ее, над вуалью, округлились от волнения.
Сам Бабур испытывал страх, смешанный с волнующим предвкушением, ведь коварство визиря нельзя недооценивать. Вазир-хан, похоже, уловил тревогу своего юного подопечного, потому что на миг остановился и сказал:
— Смелее, повелитель, все будет хорошо.
— Смелее, — мысленно повторил за ним Бабур и пробежал пальцами по рукояти меча.
Они быстро проследовали по темным коридорам, поднимаясь по крутым винтовым лестницам. Горевшие в нишах масляные лампы отбрасывали причудливые тени. Мечеть представляла собой старейшее из сооружений крепости: по приказу предков Бабура ее вырубили в примыкавшей к укреплению цельной скале, и уж ее-то похожим на пещеры помещениям предстояло пережить века. В отличие от стен из обожженной глины, одна из которых, рухнув, препроводила его отца в Рай.
В полной тишине он следом за Вазир-ханом пересек маленький дворик перед входом в мечеть. Все еще сыпал дождь, в просвет между облаками выглянула луна. В ее зыбком, холодном свете Бабур разглядел шестерых воинов Вазир-хана, охранявших вход. Те приветствовали командира молча.
Подав Бабуру знак подождать, Вазир-хан шагнул под стрельчатую арку дверного проема, на которой красовались рельефные строки из Корана, а спустя несколько мгновений появился снова и негромко сказал:
— Повелитель, можно заходить.
Бабур сбросил плащ и ступил внутрь. Факелы горели по обе стороны от михраба — ниши, обращенной в сторону Мекки, перед которой уже молился мулла. В сумраке он различил коленопреклоненные фигуры примерно двух десятков вождей, которые, кто в силу родственных и клановых связей, кто благодаря давним племенным союзам, были готовы принести новому владыке клятву верности.
Сознавая, что все взоры обратились к нему, Бабур вдруг ощутил тяжкий груз прошлого, словно бремя, унаследованное от всех прежних владык Ферганы, навалилось на его юные плечи, заставив изо всех сил напрячься и чуть ли не вызвав физическую боль. Он прошествовал в центр мечети, где черный каменный круг обозначал место, на котором обычно молился его отец, и простерся ниц, коснувшись лбом холодного пола. В то время как снаружи донесся пронзительный крик совы, мулла начал нараспев читать хутбу, провозглашая юного Бабура, перед лицом бога и мира, всевластным повелителем Ферганы.
— Итак, почтеннейшие, вы сами видите, что выбор наш в сложившихся обстоятельствах невелик, — возгласил Квамбар-Али с решительным, исполненным важности видом. — Даже сегодня, в день похорон Его Священного Величества, узбекский дьявол, да сгниет он в аду, осмелился нам угрожать. Наша держава невелика, и к нашим границам присматривается много жадных очей, даже помимо низких узбеков. Нам нужен сильный, многоопытный правитель из числа окрестных владык, а не мальчик, неспособный защитить страну, каким, увы, является наследник Бабур. Кто это будет, мы пока еще не знаем… но сегодня же, попозже, Совет соберется, чтобы обсудить этот вопрос.
Квамбар-Али опустил глаза к мощеному полу, прислушиваясь к беспокойному гомону вождей, сидевших вокруг него, скрестив ноги на подушках, за низкими деревянными столами. Жаль все-таки, что его лучник не покончил с Бабуром разом и не упростил дело.
Остальные государственные мужи — Юсуф, Баба-Кваша и Баки-бек слушали, смотрели и выжидали: каждый думал о том, как провести в регенты своего кандидата, и жмурился от восторга, представляя себе будущую награду.
— Нет, во имя Аллаха! — прозвучал, прервав мечтания Квамбара-Али, грубый голос Али-Доста, вождя из западной Ферганы. Он подкреплял свои слова, размахивая кинжалом, которым только что резал мясо и с которого поэтому стекали капли жира. — То есть, конечно, спору нет, страной должно править зрелому мужу, но зачем звать чужаков? Я сам из дома Тимура. Мой отец приходился покойному владыке кровным родичем, и я умелый воин — разве я не убил, собственноручно, прошлой зимой два десятка узбеков, вздумавших по первому снегу совершить на нас набег? И уж во всяком случае прав на регентство у меня не меньше, чем у кого бы то ни было!
Он обвел собравшихся взглядом, его вымазанное бараньим жиром лицо раскраснелось от возбуждения.
— Братья, успокойтесь! — воззвал Баки-бек, воздев руки, но его никто не слышал.
Али-Дост поднялся на ноги, его люди сгрудились вокруг своего вождя, жужжа, словно растревоженные пчелы. Следом, один за другим, стали подниматься другие знатные вожди, каждый из которых считал именно себя единственно достойным правления. Когда Али-Досту показалось, что один из присутствующих оскорбил его, он, не задумываясь, ударил обидчика тяжким кулаком в живот, а когда тот согнулся, вонзил острие кинжала ему в горло. Столы, всего несколько минут назад уставленные блюдами с рисом, мясом и сушеными фруктами были перевернуты, противники, сцепившись, падали и продолжали бороться среди осколков посуды и разбросанных подушек.
