Читаем без скачивания Лондон – лучший город Америки - Лаура Дейв

Как я выяснила позже, Джош и Элизабет познакомились как-то так.

Мерил уже переехала в Лос-Анджелес, Джош доучивался последний курс в Бостоне и несколько раз в месяц проходил практику в бесплатной клинике в Спрингфилде. В один из таких дней во время обеденного перерыва Джош заглянул на выставку собак. Элизабет тоже была там.

Джош как-то говорил мне, что отношения полностью зависят от того, как прошли первые пять минут знакомства. Они определяют все, дальше в корне ничего не меняется, добавляются только детали, однако по сути отношения остаются прежними. Ты c первых же мгновений встречи чувствуешь, любишь ли этого человека и как сильно. Если, к примеру, пара знакомится во время автокатастрофы (и кто-то кого-то спасает), то в дальнейшем они не выходят из ролей спасителя и жертвы. Или если с самого начала человек не вызывает у тебя доверия, то что бы он ни делал, ты всегда будешь замечать в нем только плохое.

– Что произошло в первые пять минут их знакомства? – спросила я Бэррингера.

– Время остановилось, – сказал он.

Когда мы наконец стали расходиться (что произошло намного позднее, чем бармен напомнил нам о закрытии), папа постучал по стакану и произнес короткую речь в честь Джоша. На этот раз обошлось без длинных слезливых историй. Отец пожелал ему обрести настоящее счастье. Джош стоял красный, казалось, он с трудом понимает, о чем ему говорят, но когда отец закончил речь, Джош встал и обнял его.

– За самый счастливый уик-энд в твоей жизни, – хрипло сказал отец, еле сдерживая слезы.

– О боже, давай уйдем отсюда поскорее, – попросила я Бэррингера.

Такси и «трезвый водитель» для остальных гостей были уже заказаны, я могла уходить с чистой совестью. Бэррингер кивнул, но отец опередил нас.

– Эмми! А как же ты? – спросил он улыбаясь, и все посмотрели в мою сторону. – Не хочешь поздравить Джоша?

Чувствуя на себе взгляд Бэррингера, я посмотрела на гостей – большей частью незнакомые лица. Некоторых я когда-то знала, но теперь все были чужими. Джош отвернулся. До того вечера я не знала, что у него есть тайная жизнь. Что еще он скрывал? И это мой брат, которого я знала, как облупленного. По крайней мере, мне так казалось.

Составляя речь в честь новобрачных, я прочитала несколько книг о происхождении и значении свадебных традиций. Я думала, что когда придет время поднимать тост за Джоша и Мерил, я вспомню все эти интересные подробности, однако в «Долине Хиткот» я не смогла произнести и слова. Я забыла все.

– Ну же, Эм, – начал уговаривать отец. – Давай.

Джош улыбнулся мне и подмигнул.

– Пап, не надо. В другой раз.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но ничего не получалось. Тут Бэррингер положил руку мне на спину и сказал остальным:

– Знаете, Эмми как раз мне сейчас говорила, что еще работает над своим тостом. Она произнесет его на свадьбе, а не для вас, извиняйте.

Я посмотрела на него так благодарно, что сама удивилась. Он тоже.

Эверетты, отец и сын, были слишком пьяные, чтобы поместиться в одной машине. Бэррингер повез Джоша, я – отца. Он заснул, как только плюхнулся на сиденье. Следуя за машиной Бэррингера, я исподволь поглядывала на отца: храпит, рот открыт, – и жалела, что пошла на мальчишник, что отец не в другой машине, что я не осталась дома – могла бы набросать план будущего фильма, лечь пораньше. Тогда бы не пришлось вариться весь вечер в том, что я хотела забыть.

Сзади кто-то просигналил. Сквозь слепящий свет фар можно было разобрать, что водитель собирается свернуть: мигал правый поворотник. Может быть, поэтому я сама не свернула на Хиткот-роуд – в сторону, где жили родители, – а проехала дальше до Мамаронек-роуд. Там было темно и пусто, работал только один фонарь, и тот мигал, как передатчик Морзе, словно другого предназначения у него не было. Я проехала церковь, школу, старые теннисные корты.

Я знала, куда еду, хоть не признавалась себе в этом. Осознание пришло, когда на Кушман-роуд я свернула направо и на втором перекрестке налево. Проезжая до боли знакомую дорожку вдоль задних дворов, я быстро нашла нужный дом. Он, похоже, ничуть не изменился: три ряда окон, мансарда, во дворе качели, горка, сломанные игрушки младшего брата Мэтта.

Выключив зажигание, я глубоко вздохнула. В доме царила темнота. Очевидно, родители Мэтта уехали на праздники, наверное, в Мэн, где у них был еще один дом. Они уехали, а комната Мэтта стоит пустая.

Последний год школы я почти жила в этой комнате. Я приходила сюда, даже когда Мэтт не мог приехать из Нью-Йорка, делала домашние задания или просто валялась на кровати: среди его вещей мне было спокойней. Обычно Мэтт приезжал домой по вторникам, и я оставалась с ночевкой. (У нас сложилась традиция: выходные в Нью-Йорке, вторники – в Скарсдейле. Вместе.) В среду мы вставали в пять утра, чтобы еще побыть вдвоем до школы. Мэтт выходил за газетой и кофе и возвращался ко мне в постель.

Мне хотелось позвонить в дверь или залезть в окно и пробраться к нему наверх. Наверное, чтобы снова почувствовать, каково это – быть частью чего-то большего, чем я сама.

Простыни у него на кровати были очень плотные, плед – мягкий, синий. Почему цвет для меня так важен? Почему я его помню? Замечаешь и запоминаешь только то, что имеет значение. Цвета – иллюзия зрения.

Я тряхнула головой и завела двигатель. Мне здесь делать нечего. Поеду лучше спать или постучу в стену Джошу, вдруг не спит. Может, он созрел поговорить.

Внезапно отец открыл глаза и посмотрел на меня.

– Все хорошо?

– Да, пап, все хорошо.

– Где мы?

– Рядом с домом Мэтта.

– Мэтта? – не понимая, переспросил отец. Его глаза слипались, через минуту он уснет.

– На самом деле, он уже далеко позади.

Машина Бэррингера по-прежнему стояла у нашего дома. Я отнесла наверх свои вещи, в том числе видеокассеты, поставила отцу стакан воды – он заснул на диване внизу, заглянула к Джошу – брат спал в одежде поверх одеяла.

– Ну и бардак, – громко пожаловалась я, хотя вряд ли меня кто-то слышал.

Я вышла на задний дворик. Там уже стоял свадебный шатер. На ступенях сидел Бэррингер с миской хлопьев. Я протянула ему свой стакан воды, он благодарно улыбнулся и почти все выпил.

– Похоже, у мужчин в этом доме завтра будет жестокое похмелье. Я оставил твоему отцу записку, чтобы он выпил с утра пива. Выпил яду – прими еще для противоядия. Патентованное средство от похмелья.

Я отодвинула миску и села рядом. Воздух был тяжелым и влажным.

– Что за хлопья?

– «Honey Nut Cheerios». Я всегда на ночь ем «Honey Nut Cheerios».

– А утром?

– Иногда «Special K», но их чаще по воскресеньям.

Я улыбнулась. Стук сердца отдавался в голове, веки слипались.

– Мне нельзя было садиться за руль. Вот сейчас поняла, когда села.

– Аналогично. Домой я пойду пешком.

– В такую жару?

– Завтра хуже будет.

– Точно… Правда, странно? Что можно дойти домой пешком? Что наши дома все еще здесь, хотя мы давно отсюда уехали?

– Да нет, это же дома наших родителей.

– И все-таки. Я то и дело пытаюсь уйти от прошлого – прошлого в этом доме, пригороде… но вдруг это и есть самое важное место на свете, дом, и у меня не будет другого?

Бэррингер вернул мне стакан.

– Пей.

Я взяла стакан и расхохоталась. Бэррингер посмотрел на меня искоса, слегка наклонив голову. Мне стало не по себе, как будто под этим углом он увидел то, что я ото всех скрываю.

– Как твой документальный фильм? – спросил он. – Скоро заканчиваешь?

У меня внутри что-то сжалось. Я привыкла оправдываться и немного приукрашивать подробности своей жизни, но Бэррингеру не хотелось говорить неправду. Наверное, потому, что сам он был очень откровенным и заражал своей откровенностью. Что я могла ему ответить? «Чем дольше я работаю над этим фильмом, тем меньше шансов его закончить. Чем дольше я снимаю, тем хуже помню, зачем я все это начала».

– Бэррингер, у нас на повестке есть и более важные дела. Джош, например.

– Ах вот оно что! Девочка переводит стрелки на брата, когда не хочет говорить о себе.

Я проигнорировала замечание, хоть сказанное было недалеко от истины.

– Слушай, я не понимаю: если ты говоришь, что Джошу с Элизабет так хорошо и они замечательно подходят друг к другу, почему ты не скажешь Джошу, что это очень ценно и нельзя это просто так оставить?

– Поздно. Если он хотел что-то изменить, следовало сделать это немного раньше.

– Что ты такое говоришь? Ты хочешь, чтобы он совершил ошибку?

– А что именно ты считаешь ошибкой?

Я отвернулась, не зная, что ответить, что правильно в этой ситуации. Сначала я подумала, что Джош обязан жениться на Мерил, а все остальное было бы ошибкой, но уже через минуту я поняла, что ничего не понимаю и нужно узнать больше. Важно одно: Джошу нельзя повторять мою ошибку – сидеть на месте, пока жизнь проходит мимо. Надо что-то сделать.