проблемы? Приемный сын настолько ужасен, что по иным поводам ему не звонят?
– Проблемы нет… То есть дело в том… – Она запуталась, но все же договорила: – Елисей не явился сегодня на занятие, и я хотела бы узнать, в чем дело.
– Елисей больше не будет посещать ваши занятия, – отрезал Протасов. – Согласно договору аванс не возвращается, так что насчет оплаты можете быть спокойны.
Сердце противно заныло.
– Да меня не оплата беспокоит… – попыталась вставить она, но он не захотел слушать дальше.
– Спасибо за сотрудничество, всего доброго, – попрощался Протасов и отключился.
В ухо полетели короткие гудки отбоя, казалось, ввинчиваясь прямо в мозг, а она никак не могла опустить телефон. Елисей больше не будет посещать занятия! Ей, интересно, кто-нибудь собирался об этом сообщить? Или она слишком мелкая сошка, чтобы тратить на нее драгоценное время?
Валерий Сергеевич, похоже, далеко не простой человек. По долгу службы ей приходилось общаться с самыми разными родителями, и она научилась в них разбираться. Протасов говорил не как служащий или специалист. Это был тон крупного руководителя или владельца собственного бизнеса. И если она права, трудно сказать, повезло Елисею заиметь такого приемного папашу или наоборот…
Но вызывает подозрения, как резко он от нее отмахнулся, словно от назойливой мухи. Пусть сын ему не родной, мог бы и подольше пообщаться с преподавательницей – поинтересоваться его успехами, например. Еще не встречались ей родители, которые бы так не сделали при любом удобном и неудобном случае! Всем хотелось знать, за что они выкладывают свои кровные и почему этого нельзя бесплатно получить в школе.
И причину отмены занятий никак не объяснил, а она вообще-то имеет право ее услышать! Обожгла внезапная мысль: вдруг дело в ней самой? Протасов каким-то неведомым образом узнал о том, что здесь произошло в прошлый раз, и решил оградить приемного сына от развратной учительницы?
Никто никогда не признает, что несовершеннолетний сам всеми способами провоцировал собственное совращение, а то и начал первым, как в ее случае. Всегда виноватым останется тот, кто старше… То есть она. Может, порадоваться, что так легко отделалась?
Но как он мог узнать? Не установил же этот Протасов у нее камеры. А представить, что Елисей сам рассказал, и вовсе немыслимо. Впрочем, много ли она о нем знает? Вдруг милый мальчик разозлился на нее за отказ и решил отомстить? Тогда ее скоро ждет повесточка…
Она вздрогнула и поежилась. Если он из мажоров, то привык все получать по высшему разряду и первому требованию. Откуда она знает, как Протасов воспитывал Елисея? Может, безудержно баловал пасынка, чтобы втереться к нему в доверие. А сейчас тот захотел новую игрушку, но остался без нее…
Да нет же! Что за ерунда? Елисей не выглядел таким мерзавцем, которого она нарисовала в воображении. Конечно, она привыкла никому не доверять, но и он не народный артист Иннокентий Смоктуновский, чтобы так виртуозно притворяться.
Вел себя, как обычный подросток, а вовсе не наследник бизнес-империи. У тех, наверное, свои репетиторы имеются, уровнем покруче, ей не чета. Им столько платят, что это они домой к ученикам ходят, а не наоборот.
Или Протасов столь прогрессивен, что с детства приучает пасынка к простоте и демократичности? А на самом деле его к репетитору на личном авто привозят, и охрана потом у ее подъезда ждет…
Нет, об этом бы ей сообщила бдительная консьержка, она же старшая по подъезду. Все давно привыкли, что к ней ходят ученики, но такое шоу точно бы не пропустили и уже давно доложили.
Она снова взглянула на экран телефона: следующий ученик тоже безбожно опаздывал. Сговорились они все, что ли? В любом случае это знак. Ее не устроил результат беседы с неуважаемым Валерием Сергеевичем, который весьма некультурно прервал разговор. А ведь любому воспитанному человеку, знакомому с минимальными правилами этикета, известно: это должен сделать тот, кто позвонил. Придется отвлечь его от важных дел еще раз. И она решительно повторила набор последнего номера.
– Слушаю, – так же отрывисто бросил в трубку Протасов, опять не дождавшись гудков.
Он с телефоном вообще не расстается? Тогда странно, что не запомнил, кто ему звонил несколько минут назад, и ответил ей как в первый раз.
– Валерий Сергеевич, это снова я, – твердо проговорила она. – Репетитор Елисея по английскому языку.
– Снова вы? – удивился он. – Но я вам уже все объяснил. Остались какие-то вопросы по оплате? Готов компенсировать неудобства.
Да что же у него одна оплата в голове? Но, кажется, дело серьезное, если предлагает компенсировать.
– Вопросов по оплате нет, – торопливо сказала она, пока он не отключился. – Есть вопросы по Елисею.
– Какие по нему могут быть вопросы? – раздраженно переспросил тот.
– Где он? С ним все в порядке?
– Разумеется, с ним все в порядке. А где он – вас, кажется, не должно касаться.
– Да, конечно, – смешалась она от такого напора.
– Это все? – саркастически осведомился Протасов. – Или вас что-то еще интересует, Василиса Андреевна?
Похоже, она ошибалась по-крупному. Он не только не забыл о ней и ее странном звонке, но за прошедшие несколько минут поднял документы и установил имя-отчество. Что еще он о ней знает? С такими связями и возможностями ничего не стоит раскопать и то, что она все это время тщательно пыталась скрыть.
– Нет, спасибо, – выдавила она. – До свидания.
Валерий Сергеевич не счел нужным прощаться – вежливость заменили короткие гудки. Послушав их словно в ожидании, что в трубке снова возникнет голос ее хамоватого абонента, она наконец нажала на отбой.
Нет, Елисей Царевич, что-то с тобой не так. И она обязательно выяснит, что именно…
* * *
Сначала он заметил, как погас огонек камеры, и только потом появился новый посетитель. На этот раз не было никаких разговоров и прикосновений. Жгут привычно перетянул руку повыше локтя, в вену почти неощутимо вошла игла – парень явно был медбратом высокого класса.
Что происходит, зачем его снова отключают? Он недавно очнулся после очередного забытья и, против ожиданий, после инъекции остался в сознании. Почувствовал, как расслабляются вечно напряженные мышцы, разворачиваются скрученные суставы и предательски замедляются мысли. Только тогда он ощутил нечто наподобие страха и беспокойства, но неуверенно и слабо, эмоции быстро улеглись. Когда-то это пугало его сильнее, чем пытки, но сейчас все ощущения притупились. Какая разница, что с ним еще хотят сделать? Чем это лучше или хуже всего того, что уже довелось испытать?
Парень его не касался, но этого и не требовалось. Они хорошо знали и как причинить страдания,
