Хокан
1966
Когда Нилас пропал, стало тихо. Тихо и пусто. Во всяком случае, спустя несколько недель, когда мама вернулась домой; его шапку с помпоном нашли на каменистом берегу под железнодорожным мостом в Сандселе, и поиски прекратили. Но в самые первые дни, пока никто не знал, где же мама, Ларс бушевал. Кричал, спорил с реальностью. Звонил в полицию. Топал взад-вперед на первом этаже, плакал, стонал и проклинал Маргарету. Выпотрошил все ящики из комодов, все шкафы, скинул книги с полки.
— Где ты! Что ты с ним сделала!
От отчаянного зова Ларса в животе у Хокана все скручивалось, но становилось еще хуже, когда тот замирал, уставившись в кухонное окно и так вытянув шею, что позвонки на ней проступали как сучки на дереве, а волосы торчали во все стороны. Беззвучный, поверженный. Тогда совесть ворочалась в Хокане, как личинки в навозе, возилась внутри так, что он не находил покоя.
Все эти дни Хокан просидел на лестнице, он смотрел на Ларса и слушал. Как-то давно — кажется, целую жизнь назад — он докричался до изнеможения. Но теперь умолк. Язык как будто парализовало, раздуло так, что он больше не помещался во рту, а связки казались неподвижными, ненадежными. Хокан боялся, что скажет что-то, чего говорить не стоило, поэтому предпочел замолчать совсем.
«Где ты, мама, — думал он почти так же часто, как звал ее Ларс, — где ты, мама, где ты, помоги мне». Когда голод становился невыносимым, он запихивал в себя бутерброды на хлебцах, но заставить себя есть настоящую еду не мог.
Ларс тоже не ел.
Полиция совсем ничего не хотела делать, тогда, в первые сутки. Про констебля Биргера, у которого был красный от выпивки нос и дребезжащий голос, говорили, будто он закрывает глаза на то, что оленеводы порой находят в лесу рога, шкуры и кишки, хотя еще не сезон забивать оленей. Или на жалобы женщин, которые приходят в участок в слезах и с разбитой губой. Нет особых причин полагать, что ребенок не находится со своей матерью, заявил Биргер, хотя Ларс таскался за ним по дому, показывая, что вся одежда Ниласа на месте, и собранная сумка в том числе. Да, все осталось, кроме того, что было на Ниласе в тот день.
Когда Биргер ушел, Ларс подсел к Хокану, опустив голову на руки. Прошло много времени, прежде чем он поднял мокрое, красное лицо и повернулся к мальчику.
— Что она тебе сказала, Хокан? Где она? Ты знаешь?
Хокан не мог выдавить из себя ни слова. Он покачал головой. Конечно, он не мог сказать, что она просила его взять Ниласа с собой. Ларс глядел на Хокана, приблизив к нему лицо, взволнованно, испытующе, и пока Хокан все молчал, взял его за плечи и стал трясти, как будто пытался вытрясти из него слова. Он то умолял, то кричал.
— Она должна была тебе что-то сказать! Скажи, Хокан, надо сказать, не защищай ее, где она, так больно, сердце она мне вырвала, — говорил он, ударяя себя в грудь кулаком, — где она? Я-то знал, что не нужен ей, но малого-то, мальчонку моего, забрала ведь мальчонку, где она?
Хокан только мотал головой, язык все так же не двигался, окоченел, как все внутри.
— Не знаю, — прошептал он наконец, и хотя бы это было правдой, он действительно не знал. «Мама, где ты». Ларс вцепился в него, повис на нем, прислонился к нему, и тоже заплакал. Они плакали вместе. И наверное, Ларс думал, что плачут они по одной и той же причине.
Если бы Ларс не звонил в полицию так настойчиво, те, быть может, просто оставили бы все как есть; если бы он не привлек к себе внимание этим нытьем. Если бы мама не исчезла так надолго и не Биргер вел дело. Если бы все вещи Ниласа не остались на месте. Может быть, может быть, их жизнь сложилась бы совсем по-другому.
Наконец Маргарета объявилась. Никто не знал, где она была, и никто уже не ждал, что она вернется. Хокан так и не разобрал, кого и в чем подозревали, если вообще подозревали. Понял только, что его никто не подозревал. Ларс сам говорил с полицейским, пока Хокан мучился в доме.
Хокан с Ларсом сидели в доме у пастора и его жены, когда мама вернулась на велосипеде. В груди как будто застучал дятел, упорно колотя по ребрам. Если она и была напугана, то не показала этого. Никто из них не сказал ни слова, пока она не обняла его.
— Мама, я…
Она шикнула на него и прохладными пальцами убрала ему челку со лба. Хокан закрыл глаза, и она прошептала ему в ухо:
— Я знаю, Хокан. Что бы они ни спросили — мы в то утро были одни. Запомни. Нилас был с Ларсом. Мы с тобой оставались одни.
Когда Маргарета заявилась без Ниласа, никакого шума не поднялось. Скорее все как будто задерживали дыхание, пока ждали ее, и вдохнули, ощутив нехватку кислорода. Маргарета тоже вела себя тихо. Не плакала. Не кричала, не выла, не горевала. Не делала ничего из того, что делал Ларс. Понемногу поиски продолжились. Полицейские, дружинники и немало добровольцев прочесывали местность, выстроившись цепью. Несколько дней только и было слышно, как зовут Ниласа, к крикам примешивался лай собак, стрекот вертолета, отдававшийся эхом от берегов реки, шум лодок, сновавших туда-сюда и искавших в воде. Ларс так долго кричал, что в конце концов сорвал голос. Он единственный не прекращал поиски и в сумерках.
Наконец нашли шапку Ниласа, не участники поисковой группы, а какая-то женщина в Сандселе, которая гуляла с внуками у железнодорожного моста. «Это прям удача, что не труп нашла!» — фыркнула та с облегчением, что это просто шапка, и, не заметив, что удачей это показалось далеко не всем.
Шапка совсем потеряла вид. Ее купила мама — ярко-синий саамский колпак с красным помпоном
