От нечего делать зверь погрёб лапой под фюзеляжем, почесался спиной о колесо самолёта. Он часто чесался спиной, приседая и вставая на задних лапах. Неожиданно отскочил вбок. Без причины. Постоял около куста, юркнул в заросли. Там, если обойти неглубокий овраг, начинается малинник. Малинник приманивал Мишку вкусной ягодой. Обогнул овраг, потянулся к розовым ягодам. Наколол нос — быстро-быстро стал втягивать воздух ноздрями. Сморщил уморительную рожицу, громко чихнул. Если б видел Петька!
Затем встал на задние лапы, обнюхал подвешенные фонарики ягод — не опасно, смешно выставляя лепёшками губы, осторожно, чтобы не наткнуться на колючки, стал обгладывать прутик за прутиком.
НЕОБЫЧНЫЙ ОБЕД
Так, в боевой готовности номер один, лётчики просидели до обеда.
— Вот тебе и работка, — вспомнил Петька обещание командующего и вздохнул.
Ларингофоны донесли его негромкий голос во все точки связи: и в шлемофоны лётчиков, и на КП полка, и далеко, до самого фронта — на станцию земного наведения.
— Погоди, Волжанов, будет тебе ещё работка, — ответил ему кто-то из лётчиков.
И снова молчание. Потому что загружать линию посторонними разговорами запрещается.
Шипит, чуть потрескивая, радиосвязь. И в промежутках, если установится тишина, слышно дыхание товарищей. Будто все плечом к плечу встали.
Принесли обед в больших термосах, начали разливать в миски и подавать прямо в кабины через отодвинутые фонари. На знакомый звон алюминиевых мисок прибежал Мишка. Морда его была в красных пятнах малины.
Мишка путался под ногами у Надюши, и она, подавая миску, пролила суп. Лётчики рассмеялись. Зашумело, заполнилось добрым гулом радио. И вдруг строгий голос Сигимицы:
— Разговоры!
Снова тишина в эфире. Слышно, как течёт по проводам ток. Петька хотел сказать что-то Надюше, да работало радио. Выключил на время передатчик, а она отошла за хлебом. И когда подошла снова, не смог ничего сказать, а только смущённо опустил белые ресницы. Густо покраснел. Так, что на лице веснушки начали сливаться друг с дружкой. Попросил только, указывая на медвежонка:
— Пожалуйста, накорми его.
А она смотрит на лётчика, мигает широко открытыми глазами. Перед нею Петька и не Петька. Своими белыми, точно вылинявшими ресницами, своими дробными — одна в одну — веснушками он похож на мальчишку. Такого, казалось, и в армию не должны были взять по недостатку лет. Но его взяли. И он сидит в боевом самолёте, в лётной форме офицера. Следит за приборами, и на груди у него горит яркая звёздочка, которую можно увидеть далеко не у каждого фронтовика.
Надя поставила на землю кашу, и Мишка завертелся вокруг миски. Управился живо, поднял удивлённо морду. На чёрном пупырышке носа белела крупинка риса. Смахнул её языком мимоходом, подбежал к Надюше. Девушка налила в миску молока — Мишка сочно зачмокал ртом. А потом отдала всю бутылку, и он, завалясь на спину, задрал кверху лапы и, ловко удерживая бутылку, вылакал всё до капли.
Завороженно смотрит сквозь бронестекло кабины Петька Волжанов. И трудно разобрать, на кого больше: на косолапого Мишку с бутылкой в лапах или на стройную девушку с большими, грустными почему-то, глазами…
ФОТОГРАФИЯ НА ПАМЯТЬ
— Отбо-о-ой! — кричит Петька Волжанов и первым вылезает из кабины.
И не летали, а устали больше, чем в бою. Нет ничего худшего, чем сидеть в самолётах при полном обмундировании, в полной боевой готовности и ждать приказа на вылет.
Вышел из тёмной землянки Сигимица. Щурится от света. Вынес маленькую скамейку, поставил на неё, распутывая провода, телефон. Сел на траву, греется на солнышке. Ждёт…
Лётчикам также приказали не отходить от самолётов…
Петька присел под крылом, Мишка положил ему голову на колени.
Тихо вокруг. Листья на верхушках деревьев не шелохнутся. Полосатый конус метеобашенки обвис чулком.
— Эх, в такую пору с удочками бы посидеть…
Снял фуражку, осмотрел заколотые в неё крючки и лески. Лески у него из кетгута, крючки вороненой сталью синеют. С каким трудом он добывал их по одному до войны у ветошника, меняя на тряпьё…
Осмотрелся вокруг, отрезвел от неуместного желания. Штурмовики, нацеленные вверх трехлопастными винтами, притаились в капонирах, вклиненных в лес, под ветки деревьев; дежурная эскадрилья выдвинута к стартовому полю. Спрятана под маскировочные сетки, натянутые над самолётами. Мотористы и оружейники сидят под самолётами в безделье: траву мелкую выщипывают, раструшивая её на крыльях. Виктор Дорошенко — комсорг полка — идёт с фотографическими снимками.
Присел возле ребят, и фотоснимки — результаты недавней работы у той хитрой станции — ещё влажные, похожие на отпечатки неведомых планет, пошли по рукам: поле, изрезанное противотанковыми рвами, одиночные шарики деревьев, белые крапинки стен дальней деревушки, а на переднем плане столб чёрного дыма упёрся в небо. От полотна железной дороги. Присмотрелся Петька — под столбом дыма продолговатое тело паровоза на боку. И сзади — нагромождение платформ и вагонов. В несколько этажей. Не верилось, что там, на земле, скручивается и рвётся в куски толстое железо, сыплются с платформ, точно игрушки, многотонные танки, крошатся, как сухари, красные товарные — для солдат — и зелёные пассажирские посередине — для офицеров — вагоны…
Мишка подлез под руку, лизнул снимок языком.
— Ты что? — спросил Виктор.
Медвежонок лизнул фотографию второй раз, теперь с гладкой, эмульсионной стороны.
— Вить, сними, а? На память. Матери пошлю… — попросил Волжанов.
Дорошенко отстегнул пуговку футляра, широко расставил ноги. Приник глазом к фотоаппарату. Согнулся немного, навёл резкость.
Петька поднял медвежонка на руки.
Другие лётчики тоже начали подходить по очереди фотографироваться с медвежонком. На память. Чтоб домой послать. Мало ли как сложится у каждого жизнь…
НАЧАЛОСЬ
Мишка ещё ни разу не пропустил подъёма. Не прозевал он и этот. Лётчиков подняли ещё затемно. Дали лёгкий, из молочной каши и какао, завтрак, отправили к самолётам. Прогрев моторы, товарищи по эскадрилье собрались возле «девятки» Волжанова.
— Начинается!..
