Так она брела еще день, еще два… Как во сне, шла она мимо большого пруда, зеленой ограды какого-то сада. Лела не знала, что это уже окрестности Калькутты.
У зеленой ограды она остановилась. Сад был прекрасен: прозрачный бассейн, цветы, зеленая листва платанов. Большой белый дом прятался в тени деревьев. На скамье у ограды сидел мальчик, — нарядный, в белой куртке с атласным синим воротником. Но то, что мальчик держал в руках, было прекраснее и сада, и цветов, и фонтанов. Лела впилась глазами в руку мальчика. Он ел сандвич: большой кусок холодного мяса между двумя пухлыми ломтями хлеба.
— Дай! — сказала Лела. Она забыла наставление кансамаха.
Мальчик обернулся и вскрикнул от испуга. Он увидел глаза Лелы.
— Бери! — сказал мальчик. Он отдал ей и хлеб и мясо. Потом побежал в дом и вынес большой кусок пирога.
— Еще! — сказала Лела. — Я очень голодна.
Мальчик кивнул головой.
— Индусы всегда голодны, — сказал мальчик. Он принес ей еще пирога.
— Теперь уснуть, — сказала Лела.
В саду за оградой была тень. Лела перелезла через ограду, легла в тени и тотчас уснула.
Мальчик побежал в дом.
— Мама, у нас в саду лежит девочка, — сказал мальчик. — Большая, красивая, только очень худая. Нельзя ли оставить ее у нас?
Миссис Пембертон вышла в сад.
— Ты так добр, Фредди, ты всех жалеешь! — сказала миссис Пембертон.
Она разбудила и внимательно осмотрела девочку.
Живописные лохмотья вместо платья, пышные косы, белое сари, упавшее на смуглый правильный лоб…
— Красивая девочка! — сказала миссис Пембертон.
Лела поняла всё, что ей сказала мем-саиб, и очень толково ответила. Ее взяли в дом, помощницей к няньке младшего ребенка.
Грудная Бетси целый день спала в люльке, под белой кисеей. Лела подавала теплую воду для купанья Бетси, освежала глиняный пол ароматной эссенцией, дергала шнур большого веера, укрепленного над люлькой, когда нянька и кормилица засыпали.
Лела была ловка, смышлена. Скоро ей надели кружевной передник и приставили к парадным комнатам.
Хозяин, мистер Пембертон, был высокий носатый человек с громовым голосом и тяжелой походкой. Весь день, топоча, он ходил взад и вперед по кабинету и громко диктовал писцам деловые письма.
— Рис, рис, рис, — слышала Лела. — Пятьсот мешков риса в Бристоль, две тысячи в Копенгаген.
Мистер Пембертон торговал рисом, бенгальским рисом, лучшим в мире. Суда, груженные индийским рисом, отходили во все европейские порты.
— Сто тысяч центнеров продано в прошлом году, — слышала Лела, — сто двадцать пять тысяч в нынешнем…
Половину Бенгала можно было бы накормить тем рисом, который вывозил хозяин.
Вокруг дома ходили голодные люди, у ограды останавливались нищие. Они просили хлеба. Хозяйка была добра, она подавала нищим. Хозяин качал головой.
— Индусы всегда голодны, — говорил хозяин.
Скоро хозяйскому мальчику привезли в подарок куклу из Бомбея. Увидев куклу, Лела побльднела: тот самый старик! Кукла-факир, искусно сшитая из шелковых тряпок. Высокая шапка, крючковатый нос, пестрые лохмотья… Когда куклу дергали за шнурок, факир поднимал руку.
Фредди был счастлив. Лела две ночи не спала. Страшный старик с поднятой рукой стоял у нее перед глазами. Она встала ночью, пробралась в детскую, взяла куклу и унесла ее в сад. Здесь она спряталась в дальний угол, оторвала кукле-факиру руки, ноги, голову и закопала в разных местах. Ее поймали в саду и привели к хозяину.
Фредди катался по полу и орал:
— Моя кукла!.. Моя кукла!.. — Все слуги собрались в хозяйские комнаты. Хозяйка громко негодовала. Хозяин вышел в столовую в халате. Он брезгливо морщился: Лела украла куклу молодого саиба!.. Она посягнула на вещь, принадлежащую британскому подданному…
В то же утро Лелу свели в тюрьму.
Глава шестая
ДЖЕЛХАНА
Весь первый день Лела просидела в углу тюремного двора, на раскаленных от солнца каменных плитах, у стены, прикрывшись платком, не смея глядеть на то, что происходит вокруг.
«Джелхана!.. Неволя!.. — думала Лела, глотая слезы. — Теперь меня никогда не отпустят к отцу».
Она слышала стоны, шорох; кто-то проходил мимо, кто-то толкнул ее и прошептал оскорбительное слово. Лела не шевельнулась.
— Сними с меня сари! — услышала она подле себя чей-то голос.
Рядом с нею, у стены скорчились две женских фигуры под белыми платками. Одна из женщин громко стонала.
Лела сдернула платок с лица соседки.
Она увидела сидящую на корточках растрепанную молодую женщину со сведенными к груди руками. Кисти рук у женщины были зажаты двумя деревянными дощечками и крепко обвиты веревкой. Забитые в дощечки гвозди проходили насквозь через суставы. Из распухших пальцев сочилась темная кровь.
— Что это? — испуганно спросила Лела.
— Колодки, — ответила женщина.
Вторая женщина, повидимому мать первой, тоже зашевелилась.
— Посмотри!
Она показала Леле свои руки: почерневшие суставы, обнаженное до костей гниющее мясо.
— С меня только вчера сняли колодки! — сказала женщина.
— За что их надели на тебя? — спросила Лела.
— За то, что мы ткали шерсть. Мы родом из Бихара, а у нас в селениях ткут такую тонкую шерсть, какую не умеют ткать саибы.
— Саибы не позволяют нам ткать шерсть на наших станках, — сказала вторая ткачиха. — Нас будут судить. Если судья добрый, — велит отрубить пальцы на одной руке. А если злой, — отрубит на обеих. Судья ведь тоже саиб.
Ужас охватил Лелу, она не знала, что сказать.
Тут раздались голоса. Вошли двое людей. Женщины замолчали.
Один из вошедших, рослый афганец в зеленой чалме, в больших серьгах, оглядел двор. Все притихли.
— Вот этого! — указал ему низенький саиб в белом пробковом шлеме, с недобрым бритым лицом. Он указал на скорчившегося у стены пожилого индуса в белом поварском колпаке, в полосатой тряпке вокруг бедер.
Это был баберчи — повар.
Афганец вытащил индуса на середину двора.
Повар побелел и затрясся.
— Бедный Рунбар! — сказала старшая ткачиха.
Два тюремщика подошли на помощь к афганцу. Все трое потащили индуса куда-то за глиняную ограду, в угол двора.
Маленький саиб бегал и распоряжался.
— Кирпичи! — приказывал маленький саиб.
Один из тюремщиков пробежал по двору с раскаленными кирпичами.
— О-о!.. — Ужасный вой понесся из-за ограды.
— Я посажу тебе мехтара, нечистого, на живот! — резким голосом кричал маленький саиб.
