– Да если бы вы были моим мужем, я ни на кого бы больше не взглянула! Удивляюсь, как она могла!
– Да Елизавета (Лизонька-Лизочка уже стала Елизаветой) ни на кого другого не смотрела, – ответил Смирнов. – У нее потому и карьера застопорилась, что она через постель ее не делала и вообще ничего лишнего себе не позволяла. Мы с ней сразу договорились, еще перед свадьбой, что обманывать друг друга не станем. Если возникнут какие-то чувства на стороне, то говорим о них прямо и расстаемся. При отсутствии любви и взаимного доверия совместная жизнь не имеет смысла.
– Так почему же вы подали на развод? – рискнула спросить Юля.
А теперь ненадолго отвлекитесь от чтения и придумайте причину, по которой доктор Смирнов мог подать на развод.
Придумали? Хорошо, читайте дальше.
Жена Смирнова в очередном сериале сыграла врача (уже не помню, какой именно специальности, но это неважно). Важно то, что сыграла она роль недостоверно с врачебной точки зрения. Это обычное дело, потому что кино есть кино и многое в нем представляется не совсем так, как в жизни. К тому же к доктору Хаусу у любого врача дюжина претензий найдется – и то не так, и это не этак. А с другой стороны, если снять «все как в жизни», то в результате получится не художественный фильм, а профессионально-специальное учебное пособие, которое широкой публике будет совершенно неинтересно.
Вот вам пример для наглядности. Одна и та же сцена в двух вариантах.
Вариант первый. Возле лежащего на койке пациента стоят четыре человека в белых халатах и что-то быстро делают, что именно – непонятно, потому что их спины заслоняют обзор, да и руки мешают. Слышны отрывистые фразы:
– Маша, «тройник»!
– Вера, кубик адреналина на двести пятьдесят глюкозы!
– Руку подержи!
– Зачастил!
– Маша, подтяни «стукалку» на всякий.
– Боюсь, свернется.
– Не дадим!
Долго ли вы станете смотреть такую скучную и непонятную муру? Навряд ли. А ведь это – как в жизни бывает.
Вариант второй. Возле лежащего на койке пациента стоит один человек в белом халате. Он щупает пульс на руке пациента и сосредоточенно глядит на монитор, который висит над койкой.
Подходит второй человек в белом халате и останавливается сбоку, так, чтобы не заслонять обзора.
ВТОРОЙ. Что, совсем плохи дела?
ПЕРВЫЙ. Да, хорошего мало. Боюсь, как бы не произошло внутрисосудистого свертывания крови.
ВТОРОЙ. Возможно.
ПЕРВЫЙ. Тут главное – успеть. (Вздыхает.)
ВТОРОЙ (сочувственно). Никак не можешь забыть тот случай? Брось, не казни себя. Ты сделал все возможное…
ПЕРВЫЙ. Если бы я сделал все возможное, человек был бы жив…
ВТОРОЙ. Юра, мы не боги!
ПЕРВЫЙ (многозначительно). Мы не боги, но мы врачи!
Монитор начинает пронзительно пищать. По нему тянется ровная линия.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ЗА КАДРОМ. Остановка! У нас остановка!
ПЕРВЫЙ. Маша, давай дефибриллятор!..
Второй вариант гораздо интереснее в плане просмотра, верно? И гораздо информативнее. Не только ясно, что у пациента дела плохи, но и характеры обоих врачей обозначены, драматический накал начал проявляться… Все так, только покажите эту сцену врачам, и они скажут: «Что за хрень?» И будут абсолютно правы.
Но вернемся к Смирнову.
Смирнова глубоко оскорбило то, что его обожаемая и невероятно талантливая Лизонька сыграла врача «не так, как в жизни».
– Если ты после стольких лет жизни со мной не можешь нормально сыграть врача, значит ты совершенно не интересуешься ни моей работой, ни мной! – сказал он. – Примириться с подобным равнодушием невозможно. Я развожусь!
И развелся. Мужик сказал – мужик сделал.
Долго, с полгода, ходил печальный, но затем повеселел и стал прежним жизнерадостным оптимистом, желанным гостем на всех больничных тусовках. А то – такой завидный жених! Добрый, симпатичный, без вредных привычек, с двухкомнатной квартирой и хорошей машиной… А самое главное, это ж так приятно небрежно обронить в обществе «Мой муж раньше был женат на актрисе Елизавете ***». Понимать следует так: «Он предпочел меня ей». Красота!
Так что долго в холостяках Смирнов не проходил. Спустя год после развода он женился на невропатологе Ветлугиной. Она, конечно, не актриса, но, если что, врача может изобразить достоверно. Хоть на сцене, хоть на съемочной площадке.
Психопат
Доктор Зелинский считался на подстанции знающим и ответственным врачом, а также кристально честным человеком.
Надо сказать, что на подстанциях «Скорой помощи», где люди сутками на виду друг у друга, характеры проявляются и оцениваются очень быстро и крайне точно.
Зелинский не позволял себе никаких «шалостей», ни крупных, вроде очистки карманов пациентов, находящихся в бессознательном состоянии, ни мелких, таких, например, как тайное поглощение чужой еды, оставленной в подстанционном холодильнике, или питья чужих соков. Правда, из водителей он пил кровь по полной программе, требуя четкого и неукоснительного исполнения ими должностных обязанностей, но это другое дело.
Более того – если кто-то из сопровождающих пациента при госпитализации забывал в машине сумочку или борсетку, Зелинский не передавал находку диспетчеру подстанции, а отвозил ее по назначению сам, после смены. Предварительно составлял опись содержимого, подписанную фельдшером и водителем. Во избежание кривотолков. Ему говорили: «Да позвони и скажи, что сумка в диспетчерской, пускай приходят и забирают». «У людей беда, родственника госпитализировали, некогда им по подстанциям бегать, – отвечал гуманный Зелинский. – Лучше я сам завезу, мне не трудно».
А еще Зелинский был психопат. В том смысле, что если уж овладевала им какая-нибудь идея, то овладевала всецело и яростно. Например, невзлюбит водителя (за дело, исключительно за дело, по веским причинам), так не успокоится, пока не выживет его с подстанции к чертям собачьим. Вообще-то, многие врачи и фельдшеры предпочитают не связываться с водителями, а ладить с ними. По ряду причин. Во-первых, водители в основной своей массе брутальны и не склонны к интеллигентному ведению дискуссий, чуть что – срываются на мат, а то и кулаки в ход пустить могут. Во-вторых, при обострении противоречий между водителем и врачом или фельдшером водитель может причинить оппоненту больше неудобств, чем оппонент ему. Откажется подъезжать близко к подъезду («потом оттуда не выеду») и вынудит бригаду топать сто метров по снегу и льду. Или же не притормозит около киоска с едой («не положено»). Или возить станет так, что все кости растрясет… Машина для бригады – дом родной, а хозяин в этом доме – водитель. Так что делайте выводы.
Но Зелинского подобные соображения не останавливали. Не понравилось Зелинскому, что водитель Аникин не подчиняется его распоряжениям, а заставляет себя уговаривать, всякий раз какие-то поблажки выторговывает, так он Аникину прямо сказал:
– Мы с тобой на одной подстанции работать не можем.
– Так вали на другую! – осклабился Аникин, уверенный в том, что уж ему-то самому никуда валить не придется.
Аникин был бригадиром водителей, а бригадирами обычно назначают самых стойких (и самых наглых).
– Николай Иванович, вас надо спасать от Аникина? – спросила заведующая подстанцией, узнав о конфликте.
«Спасать» означало «не ставить работать вместе». Всегда «спасали» врачей или фельдшеров от водителей, а не наоборот.
– Нет, не надо! – отказался Зелинский. – Мечтаю работать исключительно вместе с Аникиным и больше ни с кем!
Аникин выдержал пять «образцово-воспитательных» смен и свалил на другую подстанцию.
– Ну ты монстр! – восхищались коллеги. – Самого Аникина «съел».
– А наглеть не надо, – скромно отвечал Зелинский.
Как-то раз Зелинский не смог с первой попытки заинтубировать[8] пациента с короткой толстой шеей. Это очень сложно, даже очень опытные анестезиологи-реаниматологи в стационарных условиях, то есть, при всех удобствах, не всегда ставят трубки с первой же попытки. А Зелинский производил интубацию в машине, скрючившись, в тесноте и при не самом лучшем освещении. И работал он в ту смену один, без фельдшера, умотался вконец, а усталость – она на все влияет. Поэтому в некоторых странах врачам запрещено работать дольше двенадцати часов подряд.
Но Зелинский не искал себе оправданий. Для него, перфекциониста в квадрате, было важно только то, что он, доктор Зелинский, не смог произвести интубацию с первой попытки. Все прочее не имело значения. Целых два месяца после смены Зелинский отправлялся не домой отсыпаться, а в морг ближайшей больницы – тренироваться на трупах. Натренировался так, что равных ему в деле интубации не было на всей московской «Скорой помощи». Народ шутил: «Зелинскому хоть на живот пациента положи – заинтубирует в лучшем виде». (Для тех, кто не в курсе, поясню, что человека, который лежит на животе, заинтубировать невозможно, это все равно что сделать укол в ягодицу лежащему на спине.)
