Она села перед испачканным мутным зеркалом и увидела в нем измученное, поблекшее, бледное, как у девочек, лицо. Сможет ли Барнаби любить ее, если она так убийственно выглядит?
Мегги пустила в раковину сильную струю воды. Девочка не была грязной, но из чувства противоречия решила помыться особенно тщательно. Дина стояла за спиной Эммы, переминаясь с ноги на ногу. Кудрявая прядь черных волос упала ей на глаза. Она выглядела маленькой, беззащитной и очень несчастной.
— Что с тобой, Дина? — забеспокоилась Эмма. — Тебе что-нибудь нужно?
Дина отчаянно замотала головой. Мегги снова пустила воду, стараясь производить как можно больше шума. Воспользовавшись этим, Дина вдруг спросила громким шепотом:
— Это правда, что мама умерла?
— Умерла? — ужаснулась Эмма. — Ну конечно, нет. Как тебе пришла в голову такая чудовищная мысль?
— Мегги говорит, что она мертва.
— Но откуда Мегги может это знать, если тебе ничего не известно? Ты просто доверчивая, наивная девочка…
— Потому что на прошлые каникулы она тоже за нами не заехала, — перебила Эмму Дина. — И еще Мегги говорит, что папа не женился бы на другой женщине, если бы мама была жива.
Мегги повернула к ним мокрое лицо:
— Если мама умерла, папа должен был взять нас с собой хотя бы на похороны. Мы уже не маленькие. Мы знаем, что люди умирают, даже мамы и папы.
— Но, Мегги, дорогая, твоя мама не умерла. Она в Южной Америке. Разве ты забыла? — Внезапно ей самой показалось совершенно невероятным, чтобы такая утонченная и изнеженная особа, как Жозефина, отправилась в далекую экспедицию к верховьям Амазонки. — Конечно, папа сказал бы вам, если бы что-нибудь случилось с вашей мамой, — уже не столь уверенно продолжала она. — Разве он стал бы вас обманывать?
— Возможно. Папа иногда врет, — обличила отца непреклонная Мегги. Она взглянула на Эмму широко раскрытыми, правдивыми глазами; лицо девочки покраснело от холодной воды. — Вы должны иметь это в виду, — предупредила она молодую женщину, словно взрослая.
Глава 4
Барнаби сказал, что Дадли и Руперт знают об их приезде, но предупредил Эмму, чтобы она не ожидала от его братцев особого гостеприимства. На самом деле Кортландс не был поместьем. Скорее его можно было назвать большой фермерской усадьбой, некогда процветавшей, но теперь запущенной главным образом по вине Дадли, который неумело вел хозяйство. Руперт увлекался политикой и большую часть времени проводил вне дома, предпочитая жизнь отшельника: он не придавал никакого значения семейному уюту. Одной из его странностей была глубокая неприязнь к слугам; казалось, он их побаивался. Этот замкнувшийся в себе джентльмен утверждал, что не собирается наводнять дом посторонними людьми, призванными заботиться о его скверной персоне.
Поэтому хозяйство вели старая миссис Фейтфул, экономка, которая прежде была няней Дадли, и жена наемного работника, жившая с мужем в отдельном коттедже.
— Мы не можем даже надеяться на то, что эта 'троица способна обслуживать всех нас, — озаботилась Эмма.
Но Барнаби обещал же пригласить гувернантку для детей. Это был предел «роскошеств», на который мог согласиться педант Дадли. Кроме того, Кортландский затворник был почти болезненно застенчив, особенно с женщинами.
— В таком случае мы поступаем эгоистично, совершая форменное нашествие на Кортландс, — забеспокоилась щепетильная Эмма.
— Кортландс принадлежит мне в той же мере, в какой ему и Руперту, — не согласился Барнаби. — Мы унаследовали его втроем в равных долях. Если не иметь в виду наших, как ты выражаешься, «нашествий», домом всецело распоряжается Дадли. Тебе не кажется, что это мы, напротив, проявляем великодушие? И потом — что бы мы стали делать с детьми в тесной лондонской квартире?
Эмма понимала, что муж прав. Но у нее возникло неодолимое желание вернуться в город; ей показалась такой неприветливой эта хмурая сельская усадьба с голыми деревьями, на ветвях которых из-за поздней весны только завязывались еле заметные почки, пустующими полями, черневшими в сумерках. Она вновь подумала об Испании, сияющем солнце, вине и музыке. Вспомнила о лондонской квартире Барнаби, оставленной сегодня утром, но уже казавшейся такой далекой, будто она видела ее во сне. Даже о своей девичьей комнате в доме тети Деб она вспоминала с несвойственным ей трепетом: она казалась теперь Эмме единственным надежным пристанищем, оставшимся у нее в круто изменившемся, почти ирреальном жестоком мире. Она ощущала, как мирные детские глаза пронизывают ее с заднего сиденья машины, отчего у нее по спине побежали мурашки. Эмма непроизвольно содрогнулась.
Барнаби взял ее за руку.
— Холодно? — спросил он.
На самом деле Барнаби хотел спросить о другом: «Ты опечалена?» Была ли она опечалена тем, что согласилась на это удручающее путешествие? Сожалела ли о своем замужестве, которое уже принесло ей непредвиденные огорчения? Могла ли остаться равнодушной к жутковатым речам загадочной девочки Мегги?
Но она беспечно ответила мужу:
— Нисколько.
Барнаби повеселел, заметив:
— Видишь, мы уже приехали: вот ворота, которые ведут в Кортландс. Через минуту покажется и наша семейная «крепость».
Но было слишком темно; виднелось только большое расплывчатое пятно в окружении темных силуэтов деревьев. Посыпанная гравием дорога вела к парадному крыльцу. Свет горел только в двух окнах. Одно, большое, расположенное внизу, было, по всей вероятности, окном гостиной, другое, узкое, как щель, светилось под самой крышей. Если смириться с тем, что в вечернюю пору цитадель Кортландса не сверкала огнями, старый уединенный дом казался вполне пристойным, может быть несколько запущенным, но солидным и без дешевых претензий.
Эмма вышла из машины и помогла Барнаби высадить детей, которые, хотя и не спали, были очень утомлены. Когда девочки стояли на крыльце, тонконогие и молчаливые, Дина скользнула рукой в ладонь сестры, и Эмма, заметившая этот непроизвольный защитный жест, растрогалась, несмотря на явно враждебное отношение к ней детей; хотя и рассердилась на себя за проявленную сентиментальность.
Мегги и Дина были настолько близки, что складывалось впечатление их полной независимости, словно бы девочки не нуждались ни в матери, ни в отце, ни в ком на свете.
Барнаби постучал в дверь, вспомнив, что во время его последнего визита в Кортландс звонок был сломан и едва ли Дадли удосужился его починить.
Через некоторое время парадная дверь открылась. В освещенном дверном проеме стояла громоздкая фигура человека еще далеко не пожилого, но с седыми волосами, старившими его. Первое впечатление, однако, тотчас изменилось при виде круглого, румяного, улыбавшегося лица. Вышедший был одет в поношенный твидовый широкий костюм, в котором выглядел еще полнее, чем был в действительности. Дадли протянул Барнаби руку и произнес глубоким звучным голосом:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
