решались взять меня под руки. Один встал слева, другой справа, оставив между нами расстояние. Формально — сопровождение. На деле — надзор.
Я потянулась к кольцу.
Дарион сделал движение одновременно со мной. Наши руки встретились над краем Брачной книги, но не коснулись. Между пальцами оставалось несколько вершков, и это расстояние вдруг вместило весь наш брак: близко, мучительно близко, но уже нельзя просто протянуть руку, как раньше.
— Оставь, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— Почему? Оно же больше ничего не значит.
Его лицо изменилось. Едва. Но я попала туда, где всё ещё было больно.
— Таисса…
— Не надо произносить моё имя так, будто ты вспомнил его после колокола.
Он замолчал.
Я взяла кольцо сама. Металл лёг в ладонь тёплым, хотя я ожидала холода. На миг в Брачной книге под нашими именами вспыхнула тонкая золотая черта. Я сжала кольцо в кулаке, не надевая. Не его жена у его плеча. Но и не пустая строка в протоколе.
Кассара следила за этим с таким вниманием, что я почти почувствовала её взгляд на своих пальцах.
— Вам лучше передать кольцо Палате, — сказала она. — Чтобы избежать нового отклика.
Я посмотрела на неё и впервые за вечер позволила себе улыбнуться. Не весело. Не с вызовом, от которого потом легко сделать женщину виноватой. Спокойно.
— Если оно вас пугает, леди Норт, значит, ему стоит остаться у меня.
Её глаза стали светлее от злости, но голос не дрогнул.
— Меня пугает не кольцо. Меня пугает то, как быстро личная обида может стать угрозой для целого рода.
— Чужого рода? — спросила я. — Или уже вашего?
Дарион резко сказал:
— Хватит.
На этот раз я не ответила. Не потому, что он приказал. Просто поняла: слова с Кассарой ничего не решат. Она умела играть перед залом, и каждый новый обмен давал ей возможность снова выставить меня обиженной. Если я хотела выжить в этой истории, мне нужно было научиться выбирать не только фразы, но и молчание. Не то молчание, которое мне навязывали, а своё. Тяжёлое, осознанное, сохраняющее силы.
Бран дал знак стражам.
— Леди Орвен-Грант, следуйте за ними.
Я повернулась к выходу.
И вот тут стало трудно.
Не в момент обвинений. Не когда Дарион называл наш брак ошибкой. Не когда я снимала кольцо. Тогда вокруг было слишком много чужих глаз, и гордость держала меня за плечи крепче любого корсета. А теперь, когда решение принято, когда зал расступался передо мной, когда за спиной оставались книга, муж, соперница и люди, запомнившие каждую складку моего лица, мне нужно было идти.
Просто идти.
Не оглянуться на Дариона первой. Не посмотреть, останется ли Кассара у его плеча. Не проверить, кто шепчет, кто сочувствует, кто злорадствует. Не дать им увидеть, что ноги стали чужими.
Я прошла по кругам печатей. Свет под ними уже гас, но некоторые линии продолжали тянуться ко мне, как тонкие золотые жилки в камне. У дверей я всё же остановилась. Не по слабости. По необходимости.
— Лорд Рихтер, — сказала я, не оборачиваясь полностью. — Если утром колокольня меня примет, вы продолжите обряд развода?
В зале снова стало тихо.
Бран ответил не сразу.
— Утром Палата будет действовать по закону.
Я повернула голову.
— Сегодня вы тоже так говорили.
Его лицо застыло.
Дарион стоял у стола и смотрел на меня. Впервые Кассара находилась рядом с ним, но не занимала всё пространство между нами. Брачная книга лежала открытая, моё имя светилось на странице, а над ним дрожал золотой узел, не желавший распадаться.
Я хотела запомнить эту картину. Не ради боли. Ради доказательства себе: я не придумала. Это было. Меня пытались стереть, и что-то древнее, страшное, забытое всем городом сказало — нет.
Потом я вышла.
Коридор после Северного зала показался длиннее, чем раньше. Стражи Палаты шли по обе стороны, но не говорили. За нами закрылись двери, и шум зала остался внутри, как вода за плотиной. Я слышала только собственные шаги, далёкое потрескивание светильников и стук сердца, которое никак не могло решить, спасли меня или только отсрочили падение.
На повороте я почувствовала, что Дарион идёт следом.
Не рядом. В нескольких шагах позади. Его шаги я узнала бы среди десятков других: уверенные, тяжёлые, с лёгкой задержкой перед каждым поворотом, словно пространство само уступало ему дорогу. Стражи тоже услышали, но не остановились. Никто не сказал главе рода Грантов, что он не имеет права идти по коридору Палаты. Запрет начинался у колокольни. До неё он ещё мог смотреть, как меня ведут.
Я не обернулась.
— Таисса, — позвал он.
Стражи замедлили шаг. Я остановилась только потому, что если бы продолжила идти, это выглядело бы бегством. А я больше не собиралась дарить Дариону ни бегство, ни просьбу, ни удобную слабость.
— Что? — спросила я, глядя на серебряную вязь закона на стене.
Он подошёл ближе, но не настолько, чтобы стражи могли сделать вид, будто нас оставили наедине.
— Ты не должна была соглашаться.
Я всё же повернулась.
— На что именно? На колокольню? Или на то, что ты начал?
Он принял удар молча. Умел, когда хотел. Только в глазах снова мелькнуло золото, но теперь оно не было направлено против меня. Скорее против того, что он сам не мог объяснить.
— Я не знал, что Бран применит старший протокол.
— Но знал, что меня приведут в зал при родах.
— Да.
Признание прозвучало просто. Без оправдания. От этого стало ещё больнее.
— Знал, что она будет стоять рядом?
Он не ответил сразу.
Вот и ответ.
Я кивнула, чувствуя, как внутри снова поднимается горячая волна, но не позволила ей сорваться.
— Тогда не говори мне, чего я не должна была делать. Сегодня из нас двоих не я выбирала жестокость.
Дарион сжал челюсть.
— Я видел, как печать ударила по тебе.
— Поздно.
— Таисса…
— Нет. — Я подняла руку, останавливая его, и кольцо в моей ладони на миг сверкнуло между нами. — Не сейчас. Не после того, как ты потребовал объяснений у меня, а не у того, кто держал перо. Не после того, как позволил ей назвать меня отчаявшейся. Не после того, как твоё первое настоящее сомнение появилось только тогда, когда древняя башня сказала то, что я пыталась сказать месяцами.
Он молчал.
Я видела, что каждое слово
